Дверь в кабинет психолога была приоткрыта. Я задержался на несколько секунд, чтобы настроиться на разговор нужным образом, и лишь затем негромко постучал.
– Да? – Голос был высокий и приятный.
Я заглянул и увидел женщину лет шестидесяти, шатенку с короткой стрижкой, в очках без оправы. При виде меня она развернулась в кресле и положила руки на колени.
– Марина Арсеньевна? – уточнил я на всякий случай.
– Это я. А вы?
– Старший лейтенант Самсонов, полиция.
– Это по поводу чего? Смерти Евгения Казимировича?
– Вы уже слышали?
– Мне директор позвонил. – Психолог слегка улыбнулась. – Предупредил, что вы будете меня искать.
– Он порекомендовал мне обратиться к вам.
– Садитесь. – Марина Арсеньевна выдвинула одной рукой стул.
– Спасибо.
– Я так понял, что жертвы посещали вас.
– Жертвы? – Психолог чуть приподняла брови.
– Простите. Дело в том, что Суханова Мария Кирилловна тоже убита.
– Как? Я этого не знала. Директор мне ничего не сказал.
– Наверное, забыл.
– Как можно об этом забыть? – удивилась Марина Арсеньевна.
– Даже не знаю, – честно ответил я.
– Ну ладно. Давайте к делу. Так что вы хотите? Узнать, не было ли у моих коллег проблем с психикой?
– Если эту информацию можно разглашать.
– Было бы нельзя, если бы они были моими пациентами.
– А они не были?
– Нет. Время от времени жаловались на жизнь и просили помочь с релаксацией. По-дружески, в частном порядке.
– Никаких навязчивых идей, вроде мании преследования?
Марина Арсеньевна отрицательно покачала головой. В глаза бросились ее крупные старомодные серьги: красные камни, окруженные белыми помельче. Словно фантастические цветы.
– Поверьте, они нуждались в психологической помощи не больше, чем другие учителя нашей школы, – сказала психолог.
Я подумал, что Зинтаров, пожалуй, все-таки нуждался. Но, похоже, он предпочитал искать ее в церкви, а не в кабинете психолога. Хотя, возможно, он вообще ни с кем не говорил о своей тайной страсти.
– На самом деле я раньше работала психиатром, – сказала Марина Арсеньевна, прерывая мои мысли. – И, кстати, когда-то писала дипломную работу по серийным убийцам. Правда, это было очень давно, когда статьи на эту тему только начали выходить.
– Серьезно? – Я был искренне удивлен.
– Абсолютно. Так что, если хотите… – Марина Арсеньевна пожала плечами.
– Можете составить психологический портрет убийцы?
– Думаю, да. Но для этого мне нужно знать modus operandi, разумеется.
– Что знать?
– «Образ действия». Это по-латыни.
– А, вы имеете в виду почерк убийцы.
– Именно. Но вы, наверное, не захотите разглашать подробности дела.
Я задумался.
В принципе если Марина Арсеньевна была компетентна, то какой смысл искать другого специалиста и терять драгоценное время? Для того чтобы получить психологический портрет убийцы у наших штатных сотрудников, понадобилось бы пересылать им всю информацию по делу а потом ждать неизвестно сколько.
– Мне нужна будет ваша расписка о неразглашении, – сказал я. – Если вы действительно готовы сотрудничать с полицией.
Психолог кивнула:
– Конечно. Хоть сейчас могу подписать.
– Обычно люди не стремятся…
– Помогать полиции?
– Да.
– Ну, сейчас ведь лето, уроков нет. Так что делать все равно нечего. – Марина Арсеньевна обезоруживающе улыбнулась.
– Хорошо, давайте напишем расписку, а потом я вам расскажу, что знаю. У вас принтер работает?
– Как часы. Только бумагу надо проверить. Минутку.
Через десять минут Марина Арсеньевна подписала свежеотпечатанную расписку о неразглашении материалов следствия. Я сложил листок и спрятал в карман. Обычно документы такого рода действуют на людей.
В этой пожилой женщине я был вполне уверен. Во всяком случае, вряд ли она бегала по лесу, размахивая раскаленным клеймом, ножом или вилкой.
– Ну, так что там случилось? – Психолог приняла удобную позу, откинувшись на спинку вертящегося кресла.
Переведя дух, я начал рассказывать обо всем, что было известно мне самому на тот момент.
Марина Арсеньевна слушала, не двигаясь и даже почти не моргая. Она была сосредоточена и словно что-то обдумывала по ходу моего повествования. Когда я закончил, она еще полминуты сидела, не шелохнувшись, а затем подалась вперед и сняла очки.
– Ну что ж, – проговорила она медленно. – В принципе кое-какие предположения можно сделать уже сейчас. И, кстати, думаю, вы правы в некоторых своих выводах.
Тон, которым она говорила, выдавал опытного психиатра, уверенного в своих силах и компетентности.
– Каких именно? – спросил я.
– Например, в том, что убийца стремится причинить своим жертвам боль. Это говорит о желании совершить месть. И он действительно зациклен на лицах. Их… сдирание имеет для него ритуальное значение. Как и поедание. Если это, конечно, имеет место. Потому что это ведь ваше предположение, в первую очередь, хотя и очень похожее на правду.
Я кивнул.
– Каннибализм изначально символизировал ритуал, в котором сила врага передавалась победителю. Очевидно, убийца считает так же. Об этом говорит и тот грим, который он наносит себе. Для него поедание плоти жертв имеет сакральное значение. Кроме того, если он пользуется икуланибокулой, значит, он презирает тех, кого убивает.
