Я сбежал по ступенькам и понесся по залитой золотым светом дорожке через церковный двор. Когда меня поймал отец, по лицу моему еще текли слезы, но им предстояло быстро высохнуть, ведья был уверен: дело справедливости в руках людей!
И никого другого.
С тех пор я долго не ходил в церковь. Даже когда родители пытались поначалу заставлять меня, я находил способ избежать этого – либо притворялся больным, либо закатывал истерику. Наконец они отступились. Наверное, решили, что похороны сестры произвели на меня слишком страшное впечатление. На самом деле я просто не видел смысла молиться Богу, который, как мне казалось, был равнодушен к людским страданиям.
Постепенно это неприятие религии прошло, и теперь раз в году – а иногда и чаще – я прихожу в храм, чтобы поставить свечку за Марину. Может быть, Господь и не принимает участие в судьбе тех, кто еще жив, но вдруг ему есть дело до умерших?
Родители не хотели, чтобы я стал полицейским. Мать была уверена, что меня убьют, а отец считал, что мною движет детская травма и долго на службе я не продержусь.
«Зачем зря терять время? – говорил он, уперев одну руку в бок, а другую нацелив мне в грудь раскрытой ладонью. – Если хочешь помогать людям, стань врачом!»
Но все дело в том, что прав он был лишь отчасти. Конечно, на мое решение повлияла смерть сестры, но я не хотел помогать людям. Я хотел уничтожать зло!
Все это пронеслось передо мной калейдоскопом цветных картинок, пока я стоял на паперти пушкинской церкви, и исчезло. Я спустился по ступенькам и свернул направо, обходя храм.
Глиста я нашел там, где и сказал отец Григорий, – возле зеленого дощатого сарая, дверь которого была распахнута и подперта обрезком ржавой трубы. Бомж сидел рядом на перевернутом ящике и курил, почесывая живот. Одет он был легко: драная футболка, яркая спортивная куртка, треники, стоптанные кроссовки с отошедшими подошвами. Воняло от него основательно. Неудивительно, что священник отправил его отбывать «епитимью» подальше от прихожан.
Я молча показал удостоверение.
– А-а, – протянул Глист, вглядываясь в написанное, – командир! Я ж все рассказал уже. – Он глубоко затянулся.
– Хотел сам услышать про демона, – ответил я, опускаясь на корточки. – Видел его, значит?
– А то как же?! Как вот тебя сейчас.
– Разве? Я думал, ты в траве лежал, голову поднять боялся.
– И то правда, – легко согласился Глист. – Демон подальше, чем ты, стоял. Но зрение у меня хорошее. Слава богу! Вместо лица у него череп был, вот тебе крест!
– Может, маска?
– Нет! – убежденно помотал лохматой головой Глист. – Не маска. Тогда у него башка большая была бы. С маской-то!
– А она, значит, не была?
– Нет. Все пропорционально. – Последнее слово он тщательно выговорил по слогам.
– Что он делал, ты видел?
– Не-а! Не до того мне было, чтобы смотреть. Думал, Сатана явился по мою душу. Лежал поэтому, почти не дыша, – боялся, что заметит.
Глист снова затянулся, и в уголках его гноящихся глаз появились мутные слезинки.
– Уберег Господь в этот раз! – проговорил он с чувством. – Пожалел!
– Я не верю в демонов! – сказал я жестко. – Верю в людей. Вернее, в то, что они способны на любую жестокость.
– Я тоже не очень верил, – сказал Глист, утирая глаза грязными пальцами. – До того случая. Но когда видишь адский огонь и дым и чуешь, что Дьявол поджаривает грешников на сковородке, а ты, возможно, у него на очереди следующий… поневоле уверуешь и в Сатану, и в Бога, и в Конец света! И даже в то, что мертвые восстанут из могил!
– Для бывшего атеиста ты неплохо знаешь Библию, – заметил я.
– Читать Библию и верить в Господа – не одно и то же, – философски возразил Глист.
– Что за адский огонь и дым ты видел?
– Полыхало посреди полянки-то. Вроде как костер. И горелым пахло. Мясом! Только не так, как от мангала, если ты понимаешь, о чем я, командир.
Не добившись от Глиста ничего более вразумительного, я отправился в отдел, чтобы узнать адрес Бобровой. Оказалось, что она живет в доме на окраине Пушкина. Там же и прописана. Свою же квартиру, как мне удалось выяснить, она переписала на дочь, где та проживает с мужем и двумя детьми, дочерьми восьми и четырнадцати лет.
Я поехал к ней, чтобы поговорить о пожаре.
Дом был одноэтажный, обнесенный аккуратным желтым забором. Я заметил пару яблонь и кусты черной смородины в дальнем углу.
Хозяйка пропалывала грядки с кабачками или огурцами – никогда в этом не разбирался. Так что, может, там росла морковка или еще что-то.
Я окликнул ее и, когда женщина распрямилась и вгляделась в меня, помахал, чтобы она подошла. Боброва приблизилась с вопросительным выражением на морщинистом лице. Из-под платка выбивались совершенно седые волосы, но глаза были ярко-голубыми.
– Я из полиции. Хотел бы поговорить с вами о пожаре, который произошел в школе, где вы работали, тринадцать лет назад.
– Это было так давно, – проговорила Боброва, осматривая меня очень внимательно. Я заметил, что она почти не моргает.
