— Дьявол! — выругался я и приложил к мокрому лацкану полотенце, но прима немедленно забрала его и заставила снять пиджак.
— Сейчас его почистят, будет как новенький, — пообещала Ольга.
Я едва успел вытащить из карманов пистолет и бумажник, прежде чем она вынесла пиджак в коридор.
Прима сразу вернулась обратно и рассмеялась:
— Расслабься! Ты весь такой напряженный!
Мне ее поведение ничуть не нравилось, так я об этом и заявил:
— Тебе еще выступать сегодня!
Ольга вздохнула и опустилась на пуфик.
— Мне страшно, Жан-Пьер. Знал бы ты только, как мне страшно!
— Все будет хорошо.
Танцовщица посмотрела на меня и с сомнением покачала головой.
— Ты не можешь этого знать.
— Разумеется, могу! — рассмеялся я и повторил: — Все будет хорошо. Даже не сомневайся! И не пей больше. По крайней мере, до выступления.
— Ладно, не буду, — пообещала Ольга. — Ты проводишь меня сегодня?
— Непременно. Извини, сейчас надо отлучиться, но я обязательно найду тебя вечером. Только больше не пей. И оставь у себя пиджак, заберу его позже.
Я шагнул к двери, но танцовщица вдруг вскочила и порывисто стиснула меня в объятиях. Легкий аромат сирени, тепло девичьего тела… Я непременно обнял бы ее в ответ, да только как дурак замер с пистолетом в одной руке и бумажником в другой.
— Иногда мне кажется, будто этот клуб проклят, — прошептала Ольга. — Что я заперта здесь как птица в золотой клетке, а кругами ходят неведомые твари! Тебе так не кажется?
— Нет, — ответил я.
— И тебе не страшно?
— Нет.
Меня мало что пугало. Страхи пронизывают жизнь человека от рождения и до смерти, а чего может бояться человек, который даже не знает, кто он такой? Страх так и остаться беспамятным навсегда? Нет, это, скорее, сродни зубной боли, которая не отпускает ни на минуту. Неприятно, но можно жить и так.
Боязнь умереть? А чем ценна моя жизнь? Ради чего цепляться за нее? Что заставляет это делать помимо инстинкта самосохранения?
Дьявол! Не о том думаю! Меня же обнимает Ольга Орлова!
За спиной скрипнула дверь, прима поспешно отпрянула, а я обернулся и оказался лицом лицу с Виктором Долиным. Газовый рожок в коридоре светил ему в спину, и высокий худощавый хореограф с копной светлых волос вдруг напомнил распушившийся одуванчик.
Только дунь — и вокруг закружатся белые пушинки.
Но не закружатся, конечно же нет. Напротив — сейчас Долин произвел впечатление человека жилистого и подтянутого, а вовсе не изнеженного сибарита, в образе которого он обычно представал на приемах.
— О! — многозначительно произнес Виктор. В руке он держал вешалку с моим уже почищенным пиджаком. — Это вы, Жан-Пьер! Премного о вас наслышан. Премного.
Ольга покраснела.
— Вот, Марта просила передать… — протянул хореограф пиджак.
— Позвольте! — Я переложил пистолет в левую руку, принял у Виктора вешалку и рассовал вещи по карманам. Ткань местами была еще влажной, поэтому надевать пиджак не стал.
Долин отступил в сторону, освобождая проход к двери, увидел откупоренную бутылку шампанского и закатил глаза.
— Ольга! Сколько раз мы уже об этом говорили!
Танцовщица не осталась в долгу и выдала полный театральной обреченности вздох.
— Ах, Виктор! Только не начинай снова!
Меньше всего мне хотелось оказаться втянутым в богемную ссору, поэтому я небрежно бросил на прощанье:
— Оревуар! — и сбежал в коридор.
Как раз проходивший мимо гримерки Гаспар не удержался от усмешки.
— Счастливчик!
Я приподнял вешалку с пиджаком и криво улыбнулся.
— Мало радости быть облитым шампанским!
Испанец оттянул мою подтяжку, со щелчком отпустил ее и резонно отметил:
— Сам посуди, кто еще может похвастаться тем, что в него плеснула вином сама Орлова?
Лично мне хвастаться подобным достижением представлялось занятием не слишком умным. Я вздохнул и предупредил Гаспара:
— Если понадоблюсь, буду в кабинете графа.
Потом выудил из кармана пиджака связку ключей, отпер дверь служебной лестницы и поднялся на второй этаж. В кабинете выложил пиджак на письменный стол, а сам без сил плюхнулся в кресло.
Устал.
Лучи солнца наполняли комнату теплым желтоватым свечением, я достал блокнот и в задумчивости закусил карандаш, сразу обругал себя за эту скверную привычку и принялся рисовать.
Жиль вышел как живой. Но именно что «как».
Покойник — он покойник и есть.
Я в раздражении кинул блокнот на стол, перебрался на кушетку и уставился в окно.
Быть может, Ольга права и ухватила то, что давно уже крутилось в голове у меня самого? На крови ничего хорошего не построишь, вдруг клуб и в самом деле проклят? Что там сипел граф Гетти, харкая кровью? Ублюдок сам напросился, но посмертное проклятие не судья, а палач.
Иначе почему перекрестье рамы кажется тюремной решеткой, а клочок неба в окне — будто недостижимая новая жизнь?
Бред? Бред. Просто нервы расшалились.
Вот сейчас закрою глаза, открою — и все сразу станет хорошо.
Я зажмурился и… заснул. А проснулся от дробного стука в дверь.
Разбудил Лука.
Я выглянул в коридор, зевнул, прогоняя дремоту, и спросил:
— Что-то случилось?
Громила покрутил короткой мощной шеей и как-то очень уж неуверенно произнес:
— Похоже, у нас шпик ошивается. Скользкий тип, что-то вынюхивает.
