– Да, – сказал смиренно Толя, подавляя в себе раздраженность, – приходят к Богу те, кто в нем нуждается, а нуждается в нем каждый, поскольку человек слаб. Узреть Бога – великое счастье.
Они замолчали. Дождь перестал идти. Из-за серых туч появилась луна; она осветила своим холодным светом купол церкви; ветер стих. Наступила тишина.
– Если бы с самого начала вы бы жили нормально, по определенной морали правды, по естественным законам общества: если бы вы не придавались разврату пьянства (у нас в селении А. алкоголь доступен только высшей категории людей, поскольку они знают, что правда в том, чтобы знать меру), если бы вы любили свою жену изначально, то не изменяли бы ей и не мучили ее (у меня в голове не укладывается, как так можно жить!), то и Бог вам не нужен был бы. Для чего он вам, если бы вы были самодостаточным, сознательным и контролирующим себя человеком? И еще! – Иван говорил порывисто и возбужденно, его голос гулким эхом разлетался по округе; было заметно, как его лицо залилось краской. – В самом начале вы сказали (я это запомнил), что Бог есть первопричина всего сущего. Объясните мне, зачем вам об этом знать? Какая в этом практическая польза? Создал нас всех Бог, или кто-то другой, или кто-то третий? В чем разница? Что измениться от этого? В селении А. такие мысли называют философскими и о них не то, что рассуждать, а даже думать запрещают с малолетства. Думать стоит о том, что полезно и практично, и из чего можно извлечь выгоду. Я помню, как однажды задался вопросом: «Что такое небо?», «Что такое наше место, где мы живешь?», «Что там, где звезды?» и наш местный мудрец ответил мне, что не стоит множить сущее без надобности и добавил: «Самый главный порок человека появляется тогда, когда он начинает сомневаться. А всякое сомнение опровергает правду». После его слов, я перестал об этом думать и не вижу никаких оснований искать ответы на эти вопросы.
– Подожди! – Вскрикнул Толя, будто до чего-то додумавшись. – Ты ведь сказал, что ты сомневающийся, что тебя изгнали, потому что ты усомнился в единственной правде.
– Да, да – перебил его Иван, – именно поэтому. Но я усомнился в правде как таковой, в правде единственной и несокрушимой. И еще раз подтверждаю, что был прав в своем сомнении, ведь встретив вас и узнав (но не до конца поняв) кто такой Бог, который для вас является правдой, я понял… я понял… – он немного подумал, – что для кого-то может существовать другая отличающаяся от правды других, правда. Ведь я тоже почувствовал, буквально сегодня утром, прозрение, быть может, схожее с вашим откровением, которое случилось с вами в церкви, когда вы крестили свою дочь. И теперь я еще больше понимаю, что мне нужно познать…
Иван хотел было продолжить, но его отвлекло громкое звучание неказистого и надрывистого голоса. Из-за церкви вышел, шатаясь и еле держась на ногах, мужчина. Он пел какую-то песню, прерываясь и громко икая, словно аккомпанируя своему голосу. Мужчина был одет бедно: на нем висела старая куртка, порванная с боку и порядком испачканная, ноги были обличены в широкие брюки, а голову прикрывала тонкая шапка. В руке он сжимал за самое горлышко пустеющую бутылку.
– Это Саша. – Сказал Толя. – Местный алкоголик. Жалко мужика; а ведь он не без таланта.
Саша раскачиваясь, как на палубе корабля, приближался к Толе и Ивану. Увидев их, он обрадовался и, сказав несколько счастливых слов в их честь, опрокинул в себя остатки мутной жидкости. Бутылка за ненадобностью была выброшена куда-то в сторону.
– Здорова, Саня. – Поприветствовал его Толя. – Опять пьешь?
– Толя… – Пробубнил Саня и замахнулся рукой, чтобы поздороваться с ним, причем замахиваться он начал в метрах в трех от него, и ему пришлось сделать несколько стремительных шагов вперед, чтобы эффектнее пожать руку своему товарищу.
В то мгновение, когда Саня набрал скорость, и его рука соприкоснулась с пятерней Толи, он не удержался на ногах и завалился на него. Они неловко обнялись и под тяжестью Сани, который был телосложением примерно с Ивана, Толя не выдержал и рухнул на землю. Раздался смачный и неприятный хруст пластмассы и металла.
– Ах, ты ж пьянь гадская! Фотоаппарат! Фотоаппарат сломал! – прокричал Толя в негодовании.
Он вскочил на ноги, прежде откинув от себя размякшего и ничего не понимающего Саню, и начал впотьмах собирать остатки подарка его дочери, что-то злое нашептывая себе под нос. Повисла пауза; Иван с удивлением смотрел на происходившие действия: двое мужчин, как дети, ползают на коленях и что-то ищут на сырой земле. Саня все-таки понял последствия своего экзальтированного желания с радостью встретить старого знакомого и принялся со словами извинения (глупо и наивно) собирать остатки фотоаппарата. Спустя несколько минут, они поднялись на ноги; оба были перепачканы и сконфужены. На Толе не было лица: оно было в наивысшей степени удрученным и подавленным.
– Саня, я несколько месяцев копил на этот фотоаппарат. Это подарок дочери! Что же мне теперь ей сказать? – Спросил он его.
– Прости… ты же знаешь, – Саня запнулся, – я же не хотел. Извини.
