Перрон автовокзала был многолюден; светило яркое и теплое солнце; автобусы и маршрутные такси курсировали от оживленных платформ к автостраде. Я пришел на минут пятнадцать раньше намеченного времени. Мне с раннего детства нравилась атмосфера автовокзалов, поэтому я не упустил выпавшую возможность побыть в этом месте подольше. Во всяком случае, я именно так хотел думать, когда закрывал дверь своей квартиры, в которой сил никаких не было оставаться ни на минуту дольше. Я изнывал от скуки и не мог усидеть на одном месте, но на минут тридцать у меня получилось отвлечься от мыслей о предстоящей встрече. Включив телевизор, который сохранял неприкосновенность с нового года, я случайно попал на фильм «Загадочная история Бенджамина Баттона». Мне приходилось пять или шесть раз его пересматривать, настолько картина Дэвида Финчера по мотивам одноименного рассказа Селенджера запала мне в душу. Помню, когда-то давно этот фильм был мне противен по той причине, что в нем я видел от начала до конца сплошную небылицу. Неудивительно, ведь со мной ничего подобного не происходило; то есть фильм замечательный, но явно не про меня, и я имею в виду не про мое желание родиться стариком и умереть ребенком; я говорю про проникновенную лирическую историю. Этот фильм когда-то давал мне ложные надежды на существование настоящей любви, а идеалы помимо созидательной силы имеют тенденцию разочаровывать. В итоге, я не без интереса полчаса провел перед телевизором, вспомнил, как впервые посмотрел эту постановку с Вероникой и решил, что пора бы выходить ее встречать.
Автовокзалы, железнодорожные станции и аэропорты являются уникальными местами. Находясь на перроне, в зале ожидания или платформе всегда можно наблюдать человеческую искренность и способ ее выражения: печаль расставания, радость от долгожданной встречи, влажные глаза, безмолвный жест рукой, провожающий в путь, нетерпеливый взгляд, высматривающий номер поезда или люминесцентные таблички автобусов с единственно ожидаемым рейсом, улыбающиеся лица, выглядывающие из пространства задернутых штор… эти места настоящее прибежище знаковых изображений искренности. Я внимательно наблюдал за людьми и думал о Веронике. Воспоминания сами собой всплывали в моем сознании. Наверное, столкнувшись с искренностью, мне захотелось почувствовать ее в себе. С годами неизбежно становишься подозрительным и во всем высматриваешь подвох; должно быть, это и есть критерий человеческой испорченности, но как жить по-другому оставалось туманной абстракцией, ведь наивность никогда не приносила счастья и понимания со стороны других. Если и есть искренность, то она присутствует в детях, на вокзалах и в человеческих воспоминаниях; другими словами искренность понимается исключительно через процесс отчуждения.
Вероника как всегда опаздывала, а я как всегда ее ждал. Одного мгновения было достаточно, чтобы вспомнить, как каждый день я подъезжал на машине к ее дому, глушил мотор и всматривался в извивающуюся тропинку, по которой она пойдет ко мне навстречу. Я привык и никогда не злился за ее непунктуальность, потому что знал: рано или поздно она откроет двери, бегло поздоровается, улыбнется и наполнит салон приятным мускатно-ванильным ароматом. И сам акт оживания был не менее приятным и наполненным осмысленным предвосхищением предстоящей встречи. Прошли годы, и ничего не изменилось: я ожидал, она опаздывала, и словно все возвращалось к тому, с чего начиналось. Я подумал тогда: «…мы всегда возвращаемся к тому, с чего начинали…» и на минуту жизнь показалась ясной и понятной, но потом я заметил, как из салона автобуса выходит Вероника. Мы сухо поздоровались, обменялись шаблонными фразами, и я заказал такси. Между нами не было чувства неловкости, которое свойственно людям, которые не виделись долгое время: складывалось ощущение, что только вчера я довез ее до дома и пожелал доброй ночи, а уже сегодня встречал на автовокзале в другом городе.
По пути к загородному дому я иногда о чем-то спрашивал Веронику, а она мне старательно отвечала. Когда она говорила, у меня с трудом получалось концентрироваться на ее словах; я всматривался в черты ее красивого и подвижного лица. Большую часть пути мы молчали; в ее привычку никогда не входило задавать вопросов, а я предпочел остаться немногословным – все-таки мне хотелось сохранить в себе частицу искренности, а слова почти всегда все портят. Спустя полчаса мы встретились с друзьями и радостные с наполненными бокалами, начали праздновать.
