«Нет-нет, – говорит Сю Мэй. – Это с вами никак не связано. Дело в миске. – Она разжимает кулак и демонстрирует осколок. Это – белый фарфор, расписанный ярким узором. – Наш хозяин – человек, которому принадлежит этот постоялый двор, очень гордится своей коллекцией. Когда в прошлый раз кто-то из служащих здесь позволил что-то разбить, наш хозяин приказал его разыскать и избить. Потом тот слуга умер от побоев. – Она снова вздыхает. – К счастью, хозяин не появится здесь еще какое-то время. Мы с отцом успеем сбежать. Лу Чжу, наверное, пойдет с нами, чтобы в наше отсутствие вину не переложили на нее».
«Мы надеялись, что ты отведешь нас к другим глухим», – говорит Ли Вэй.
Она качает головой:
«Извините. Нам нужно поскорее скрыться».
Я подбираю один из осколков и подношу к свету. Фарфор выглядит почти таким же, как тот, что я видела на кухне, – в нем самом нет ничего особенного. Наверное, уникальным его делает именно узор. Я не уверена, но он похож на кусок феникса.
«Ваш хозяин осматривает свою коллекцию каждый день?» – спрашиваю я.
«Нет, но он сразу заметит, что со стены что-то исчезло», – объясняет мне Сю Мэй.
Я смотрю в сторону полки на дальней стене зала. Она висит на достаточно видном месте, чтобы ее заметили, но слишком высоко, чтобы хорошо разглядеть, что именно на ней стоит. Я снова опускаю взгляд и рассматриваю узор.
«У вас есть краски? – спрашиваю я. – Если бы вы принесли мне миску с кухни, я смогла бы это воспроизвести. Ваш хозяин ничего не заподозрит».
Сю Мэй смотрит на меня, как на сумасшедшую.
«Но это же невозможно!»
«Только не для нее, – гордо заявляет Ли Вэй, догадавшийся о том, что я задумала. – Если вы замените миску, тебе с отцом не понадобится убегать».
«Это было бы здорово, – признает она неохотно. – Но даже если бы ты могла такое сделать, у нас в запасе будет не больше нескольких часов».
«Просто принеси мне нужные краски и миску», – говорю я.
Сю Мэй недоверчиво встает, чтобы поговорить с отцом и Лу Чжу. Уже через несколько минут они собираются у нашего стола: мне принесли миску с кухни, осколки разбитой, и все краски, какие им удалось раздобыть. Некоторые похожи на обычные, которые используют для домашнего ремонта. Другие – более качественные; Сю Мэй объясняет, что их используют для бумаг и документов. Цвета подходят не идеально, но при таком разнообразии я чувствую себя достаточно уверенно. Я раскладываю осколки так, чтобы составить представление об оригинале, и погружаюсь в работу.
Какое-то время вокруг тихо, а потом Лу Чжу говорит что-то, на что Сю Мэй отвечает кивком. Она обращается к Ли Вэю, и я краем глаза вижу, как она знаками спрашивает:
«Вы не шутили! Где она этому научилась?»
«В нашем поселке, – отвечает Ли Вэй. – Она у нас самая талантливая художница».
Я откладываю кисточку, чтобы сказать:
«Брось. Это неправда».
Лу Чжу снова идет обслуживать посетителей. Сю Мэй с отцом о чем-то переговариваются, а потом она нам сообщает:
«Я пойду поговорю со своей знакомой из молчаливых и спрошу, согласна ли она с вами встретиться».
«Из молчаливых?» – переспрашивает Ли Вэй.
«Так мы называем таких, как вы, – поясняет она. – Пока вы прячетесь здесь, с вами ничего не случится. Мой отец и Лу Чжу проследят за этим. Если у вас возникнут какие-то проблемы, обратитесь к одному из них. Я скоро вернусь».
Она уходит с постоялого двора, а ее отец снова идет наблюдать в зал. Я продолжаю работать со смешанными чувствами – немного волнуюсь за Сю Мэй. Окажется ли моя работа достаточно хорошей? А что, если я только устрою им новые неприятности? И в то же время я втайне горда тем, что способна изобразить нечто просто красивое. До этого дня я о подобном только мечтала и сейчас наслаждаюсь, копируя на боках миски сложный узор из фениксов и цветков сливы.
Я забываю обо всем вокруг и прихожу в себя только от тихого звука, который опознаю как смех Ли Вэя. Я поднимаю голову и вижу, что он пристально на меня смотрит.
«В чем дело?» – спрашиваю я, отложив кисточку.
«По-моему, ты за этой работой напрягаешься сильнее, чем я со скорпионом», – говорит он мне.
«Ничего не могу поделать, – отвечаю я. – От этого слишком многое зависит».
Он кивает, а его улыбка гаснет.
«Но тебе это нравится: я же вижу. Когда ты работаешь, у тебя лицо светится».
«И с этим я тоже ничего не могу поделать, – говорю я ему. – Я постоянно что-то вижу… Я хочу сказать – воображаю. Прекрасные картины. Они пылают во мне, и мне надо дать им свободу».
«Отрывать тебя от такой жизни и заставлять работать в шахтах было бы трагедией», – серьезно признает он.
Я к такому не готова. С приходом в город на нас навалилось столько событий, что у меня не было времени размышлять о нерешенных проблемах, стоящих между нами. Теперь, глядя на него, я с изумлением вижу восхищение… и почти невольное смирение.
«Это не все, – говорю я ему. – Оно было нелегким, то решение. Не думай, будто оно далось мне без труда. Я все еще…»
«Ты все еще – что?» – спрашивает он, когда я опускаю руки.
