С танцами придётся распрощаться. Года на два минимум, если не насовсем. И это ещё больнее осознавать, чем закрытую одежду в своём гардеробе — к последней я уже привык. Суставы теперь придётся долго и кропотливо разрабатывать, чтобы придать им прежнюю подвижность, и не факт, что она вернётся в полном объёме. А как Лира двигалась! Сможет ли она хотя бы приблизиться к этому уровню, когда врачи разрешат максимальные нагрузки, или превратится в неуклюжего слона, не способного на простейшие «па»?
Эти невесёлые мысли вгоняют меня в апатию, и возросший уровень кортизола в крови смывает хрупкую стену из болеутоляющих. Хорошо, что в палате имеются приборы, регистрирующие состояние пациента. Прибежавшей на их шум медсестре приходится увеличить дозировку лекарства, и меня отпускает. Частично. Всё-таки это вам не морфий, гарантированно превращающий практически любого страдальца в живчика.
К вечеру я самостоятельно уминаю поднос с совершенно пресной едой, с помощью медсестры осваиваю оба туалетных инструмента, даю себя умыть и, избавившись от позабытых линз, кои пробыли в моих глазах почти три дня — благо, те — многодневки — благополучно засыпаю. Без сновидений.
Веселье начинается на следующее утро с визита доктора, оперировавшего Лиру.
— Аньон хасейо, ЁнМи-ян! Я — Сун ЧуМан, твой лечащий врач. Как ты себя чувствуешь? — приветливо улыбаясь, здоровается он с порога. Дядька уже представлялся, я это помню, но, видимо, он считает своим долгом напомнить о себе очнувшейся пациентке. Похвально. В ответ показываю мужику большой палец — «Все отлично!». Не совсем соответствует истине, конечно: боль всё ещё преследует меня, но она терпима. ЧуМан хмурится, подходит вплотную. Осматривает обе ноги, безобразно распухшие и сменившие цвет на пятнистый фиолетово-жёлтый.
— Сильно болит? Не стесняйся, говори… Что с твоими глазами? — добавляет он, подняв голову и разглядев их необычный цвет.
В ответ на оба вопроса снова поднимаю палец вверх, для убедительности добавив улыбку. Возникает неловкая пауза, в течение которой к обоим приходит осознание…
«Да он не в курсе, что Лира немая!» — доходит до меня причина замешательства доктора.
— Ты не говоришь… — удивлённо произносит ЧуМан почти одновременно с моей догадкой, скорее констатируя факт.
Киваю.
— Позволь, я посмотрю.
Он отходит к стеллажу возле стены, достаёт оттуда пару латексных перчаток и медицинский металлический шпатель, возвращается обратно. Затем извлекает из кармана халата миниатюрный фонарик, просит открыть рот. — Давно у тебя эта немота? — спрашивает, закончив осмотр.
Ещё один кивок. Для наглядности пальцем рисую в воздухе горизонтальную восьмёрку: «Всегда».
— Удивительно… Я оставлю тебя, ЁнМи-ян. Ближе к обеду тебя переведут в обычную палату, и ты сможешь принимать посетителей. Поправляйся!
Сун ЧуМан выходит из палаты, идёт в сторону медсестринского пункта, где и тормозит. Ему становится дурно.
«Пресвятая ГуаньИнь, бедная девочка!» — взывает ЧуМан к небесам, осознав, что ЁнМи пришлось пережить. Там, в операционной, она не проронила ни звука, а ведь стоило догадаться, что это мог быть не результат качественной анестезии. Одним лишь контролем сердечных ритмов не узнаешь, что чувствует пациент, а она молчала до момента, пока её организм не начал сбоить от шока.
Проводив доктора взглядом, остаюсь в палате один и в полной растерянности.
