— Ну, не настолько уж плохо всё было, — заметила я. — Писали просто, что я плохая мать, причём вывод такой сделали исключительно на основании моей молодости. — И я их за это ненавидела лютой ненавистью. А вот таких уничижительных эпитетов, как «шалава», я что-то не припоминала. Что это, выдумка Джейка? Или он больше моего вчитывался в газеты? Или я всё позабыла? Чёрт его знает…
— Нет-нет-нет, ты всё неправильно помнишь! Эти лживые писаки сделали из тебя маленькую шлюшку, а на самом деле в школе ты была примерной девочкой. Это всё было дико несправедливо! — Джейк мерил шагами кухню, и над бровями у него проступили капельки пота, день был довольно прохладный. Что это ему так жарко? Ботинки и пальто ведь он уже снял.
— Джейк, ты выпил?
Он повернулся ко мне лицом, слегка покачиваясь и для страховки держась за спинку стула:
— Нет!
— Не ври мне!
— Ну… я пропустил стаканчик по дороге домой.
— Думаю, ты пропустил побольше, — покачала головой я. — Может, тебе стоит пойти в кровать и выспаться? Поговорим обо всём утром.
Но Джейк больше меня не слушал. Он стал вытаскивать из кухонных шкафов неизвестно сколько стоявшие там бутылки виски, большинство из которых было ещё запечатано. Это были позаброшенные подарки на Рождество — те, что обычно собирают пыль в задних рядах обильного домашнего бара.
— Я эту девицу ни разу пальцем не тронул. По крайней мере, в этом самом смысле. В газетах всё перекручивают. Всё в грязь превращают. Понимаешь, о чём я? Я просто поздравлял её, вот и всё!
— Джейк! — сказал я предостерегающе. — Не думаю, что виски тебе сейчас поможет. Сядь, я сделаю кофе.
— Вот уж нет! Это ты у нас беременная, так что это ты сядь, я сам сделаю. — Он захлопнул дверцу шкафа. — Я хозяин в доме. Я тот, кто всегда помогает своей жене. Нужно заботиться о своей беременной жене, раз она носит моего ребёнка.
— Джейк, ты не в себе. Ты говоришь, как совершенно вымотавшийся человек подшофе. Сядь хоть на минуту! Потом можешь мне ноги помассировать. Идёт? — Я пыталась усадить его на стул, но, едва присев, он снова вскочил и принялся расхаживать по кухне.
— Я ведь тебя обеспечиваю, так? Эта кухня специально для тебя спроектирована. Я ради тебя этот дом купил, всё думал, как нам будет здесь жить и растить детей. Я всё ради тебя делал!
— Я знаю, знаю… — Я обхватила голову руками. Этого не должно было случиться. По крайней мере, не сейчас. Моя нерушимая скала треснула, как яичная скорлупа.
— Мы были так близки… Так близко, чёрт подери! А теперь…
— Молчи! — стала умолять я. — Не говори, что отвергаешь моего ребёнка! Если ты сейчас это скажешь, ты уже никогда не сможешь взять свои слова назад.
Я подняла голову, и мы вцепились друг в друга глазами. Ему не нужно было произносить ни слова: всё было написано у него на лице. Он был бледен как смерть, но в направлении мертвенно-холодного лица из-под воротника рубашки начинал пробиваться багрянец. Руки были плотно прижаты к боками, глаза расширились и наполнились диким огнём. Он выдохнул, и сквозь стиснутые зубы из рта вырвались брызги слюны.
— Ты ненавидишь его. С того самого момента, как мы привезли его домой, — печально проговорила я, чувствуя, как быстро холодеют руки и ноги.
— Замолчи, сделай милость! Я думать не могу. Мне нужно подумать. — Он снял очки, сжал пальцами переносицу и снова принялся ходить из угла в угол. — Мне нужно подумать.
— О чём ты собрался думать? — Я уже встала на ноги, а гнев и разочарование большими пузырями поднимались на поверхность. Он должен был сыграть роль моего спасителя — и вот он стоит передо мной, со всеми своими секретами и плохо замаскированной враждебностью по отношению к моему сыну, и у меня нет никакого желания смотреть на него.
Он повернулся ко мне лицом:
— Ты вообще помнишь тот день?
— Конечно, помню! — Я подняла руку, чтобы прервать его. — Но говорить об этом не хочу.
— Два ножа, помнишь? Один ты засадила в картину, а другим порезала себе запястье. Помнишь, как я обнаружил тебя в доме у матери? Помнишь, что ты из себя представляла до того, как я тобой занялся? Я же тебя спас! Да если бы не я, ты бы уже в могиле была! И рядом с Эйденом тебя бы сейчас не было.
Мой самый позорный день начался с бокала пино гриджо. Тогда я думала, что пить вино и быть алкоголиком — совершенно разные вещи, поскольку алкаши — это те, кто увлекается водкой и виски. А не белым вином, признаком высокой культуры. Нельзя же, в самом деле, сидеть в парке на лавке и прихлёбывать совиньон-блан из бутылки, помещённой в коричневый бумажный пакет.
