Пресса пировала от обилия новостей. Полагаю, у редакторов мозги кипели, когда они пытались сообразить, о чём следует сообщить в первую очередь. В их распоряжении были: арест герцога Хардвикского и ордер на обыск Уэтерингтон-Хауса; фото Эйдена, режущего шторы на кусочки, и нас с Робом, в ужасе стоящих на заднем плане, как полные идиоты; последствия «крик-гейта» и ролик с YouTube, пока не теряющий популярности у пользователей Facebook — а я ещё и подлила масла в этот ворох ядовитых дровишек, отправившись с Эйденом к врачу вместе с Маркусом, выполнявшим роль полицейского сопровождения.
— Как вы думаете, что могло послужить причиной этого его нового поведения? — спросила доктор Фостер. — Ранее Эйден не проявлял никаких признаков деструктивного поведения. Что же изменилось?
— Возможно, он слышал, как я рассказывала Робу об аресте, и это спровоцировало его реакцию. А может быть, всё дело в репортёрах, дежурящих у дома. Я пыталась спросить его, но… — Я пожала плечами.
Сегодня Эйден нарисовал нечто чёрно-красное на сером фоне, а потом на этом тёмном фоне изобразил что-то очень напоминающее толстые железные прутья.
— Может быть, это та клетка, где его держали? — предположила я, показывая рисунок доктору Фостер.
— Жаль, что полиция дала так мало информации.
Я согласилась. Рисунки Эйдена всегда были лаконичны, без лишних деталей, и если мы просили его нарисовать что-нибудь ещё, он просто молча откладывал карандаши в сторону.
— А как ведёт себя по ночам? — поинтересовалась доктор Фостер. — Что-нибудь изменилось?
— Нет, всё по-старому. Я захожу к нему в девять, и он вроде бы спит. Утром прихожу часов в 7–8 — он обычно уже проснулся, но лежит в постели. Потом он идёт душ, при этом оставляет дверь в ванную открытой. После этого мы завтракаем, а после завтрака он обычно сидит и смотрит телевизор. Он смотрит всё подряд, что показывают, и не выказывает никаких эмоций, поэтому я перестала включать ему разные детские передачи — он с тем же успехом смотрит взрослые дневные передачи.
— Любопытный распорядок дня. Когда люди освобождаются из тюрьмы, то часто продолжают жить по заведённому в тюрьме обязательному распорядку. Я хочу сказать, что где бы Эйдена ни держали, у него был подобный обязательный распорядок: он просыпался, принимал пищу и ложился спать в строго определённое время.
— И за соблюдением этого распорядка следил похититель?
Доктор Фостер пожала плечами:
— Возможно, Эйден сам так строил свой день, чтобы в меру возможности оставаться в здравом уме, а может это инициатива похитителя, который таким образом поддерживал дисциплину.
— Роб сказал, что у Эйдена может быть стокгольмский синдром, то есть он сочувствует похитителю. И возможно… возможно, он до сих пор на стороне похитителя и препятствует нам. Может такое быть?
Доктор Фостер помедлила, на лице у неё отразилась неуверенность. Она немного покашляла в кулак и разжала руку — мне казалось, что она тянет время. Она явно не хотела отвечать. Но в итоге она всё же решила высказаться, взяв со стола мягкую игрушку и ткнув ей в глаз большим пальцем:
— Думаю, есть такая вероятность. Да, это не очень приятная версия, но дело в том, что Эйден провёл целых десять лет в обществе этого человека, и мы не знаем, каковы были их взаимоотношения. Мы видим, что обращались с Эйденом жестоко и неуважительно, но, к сожалению, многим детям знакомо такое отношение со стороны собственных родителей. Когда такие дети взрослеют, у них возникают большие сложности с родителями.
Я бросила взгляд на Эйдена, работающего над очередным произведением искусства. Он наклонил голову так, что со лба свисал кудрявый локон.
— Значит ли это, что мне не стоит ему доверять?
— Честно говоря, не знаю. Случай Эйдена уникален. — Она подалась вперёд. — Если вы почувствуете опасность, то знайте, что вы в этом не виноваты, и вам нужно сразу же позвонить мне или инспектору Стивенсону.
Её слова эхом отдавались у меня в голове, походившей на большой надутый шар. «Если вы почувствуете опасность…» Получается, я не могу доверять собственному сыну? В тот день я сильно устала — организм и так тратил много сил на развитие плода, а тут ещё стресс и напряжение по поводу Эйдена — и единственным желанием было свернуться калачиком в постели и натянуть одеяло на голову. Всё это время я держалась исключительно на адреналине и силе воли. Вместо того чтобы обустраивать гнёздышко перед появлением второго ребёнка, я возила сына на сеансы к психотерапевту и раздумывала о находящемся под стражей педофиле, который, возможно, и похитил моего ребёнка. Меня постоянно сопровождало какое-то тошнотворное ощущение, а весь окружающий мир казался отвратительным. Проще сказать, что не вызывало во мне негативных эмоций, и даже насчёт того, хочу ли я второго ребёнка, периодически проскакивали сомнения. Как мне потом рассказывать дочери о том, что случилось с её братом?!
