– Не знаю, о чем ты! – наконец ответила Сара, выставив подбородок. В упрямом взгляде опять загорелась ненависть. – Никто меня не насиловал! Опять ты ошибся! Ты чертовски самоуверен! Пришел сюда в модных шмотках, разоделся, как лорд Мак, строишь из себя невесть кого, а сам ничего не знаешь!
Монк видел, что она лжет. Он ничего не мог ей предъявить, а она руководствовалась инстинктом, а не разумом. Он натолкнулся на стену недоверия и презрения.
– Похоже, я тебя переоценивал, – процедил Уильям уничижительным тоном с надеждой, что эти слова заденут ее за живое. – Думал, у тебя больше преданности своим.
И оказался прав. Женщина вздрогнула, словно ее ударили.
– Ты не из моих. Во всяком случае, не больше, чем крысы из вон той мусорной кучи. Может, пойдешь спросишь у них, а? Хочешь преданности… может, они с тобой и поговорят, если хорошенько попросишь!
И она громко, язвительно рассмеялась собственной шутке.
Женщина чего-то боялась; Монк глядел на нее, съежившуюся, в черно-серой шали, с поникшими плечами, с волосами, падающими на лицо под порывами ветра, и в нем крепла уверенность, что она боится его.
Почему? Он не представлял для нее никакой опасности.
Ответ лежал в прошлом. Между ними случилось нечто такое, что заставило ее плясать при слухах о его смерти.
Он саркастически выгнул бровь.
– Ты так думаешь? Значит, они расскажут мне о мужчинах, которые избивали тебя… и других женщин. Тех бедняжек, что работают на фабрике весь день, а потом по ночам выходят на пару часов на улицу, пытаясь разжиться дополнительным заработком на хлеб детям. Они расскажут мне, сколько их было, молодые они или старые, как звучали их голоса, откуда они пришли и куда ушли… после того, как избили четырнадцатилетнюю Кэрри Баркер, а ее младшей сестре сломали руку?
Он добился, чего хотел. Женщина сидела как пришибленная. Видно было, что она по-настоящему потрясена. Злоба на Монка тут же прошла; весь ее гнев обратился на тех мерзавцев, на несправедливый мир, в котором возможно такое, на чудовищную нищету, на все ужасы жизни, которой живет она и такие, как она. Живет без надежды на месть и воздаяние.
Единственным живым существом, на которого она могла снова выплеснуть желчь и боль, оказался Монк.
– Ну и какое тебе дело, ты, проклятый шакал? Мразь ты, и больше ничего!
Голос ее звучал хрипло от мучительного сознания собственного бессилия. Она даже напасть на него не могла – разве что поцарапать кожу, но это не сравнить с полученной ею раной. И она ненавидела его за это со всей злобой бессилия.
– Мразь! Живешь за счет чужих грехов… если б мы не грешили, ты бы ни на что не годился. Только сточные канавы чистить, чужое дерьмо убирать, вот на что! Самая работа для тебя! – На лице ее отразилось удовлетворение удачно приведенным сравнением.
Монк на издевательства отвечать не стал.
– Не нужно меня бояться; я здесь не для того, чтобы красть свечи или чайники…
– Я тебя не боюсь! – бросила Сара. Страх горел в ее глазах, и злилась она из-за того, что Монк видел ее насквозь, как и прежде.
– Я не служу в полиции, – продолжал он, не обращая внимания на ее слова. – Работаю как частное лицо, на Виду Хопгуд. Она мне платит, и ей все равно, где ты берешь свой товар и куда он уходит. Она хочет, чтобы изнасилования и избиения прекратились.
Женщина смотрела на Монка, стараясь понять, правду он говорит или нет.
– Кто тебя избил, Сара?
– Не знаю я, идиот! – в неистовстве бросила женщина. – Если б знала, думаешь, не нашла бы никого, чтобы перерезать ему, ублюдку, горло?
– Разве он был один? – удивленно спросил Монк.
– Нет, двое. По крайней мере, мне так кажется. Ночь стояла черная, как ведьмино сердце, и я ничего не видела… Ха! Надо было сказать, как сердце полицейского, а? Хотя кто знает, есть ли у полицейского сердце? Может, поймать одного да выпотрошить, просто чтобы посмотреть?
– А что, если оно у него есть, и такое же красное, как и у тебя? – спросил он.
Сара сплюнула.
– Расскажи мне, что произошло, – настаивал Монк. – Вдруг это поможет мне найти их.
– И что, если найдешь? Кому какое дело? Кто хоть пальцем пошевелит? – с издевкой спросила она.
– Может, ты – если будешь знать, кто это сделал, – ответил Монк.
Этого оказалось достаточно. Сара рассказала все, что могла вспомнить, понемногу зараз, постепенно и, как казалось Уильяму, честно. Пользы от ее воспоминаний было немного, если не считать слов о том же странном запахе – резком, алкогольном, не похожем ни на что ей знакомое.
Монк ушел. Шагая под порывами ветра, он пытался сосредоточиться на услышанном. Но ему, против воли, снова и снова приходил в голову вопрос: что такого он сделал в прошлом, чтобы заслужить ненависть этой женщины?
Вечером, поддавшись порыву, Монк неожиданно решил повидаться с Эстер. Причину он объяснить себе не мог – таковой не было. Уильям уже давал себе слово не думать о ней, пока занимается этим делом, и никакой цели не преследовал; говорить или спорить вроде бы не о чем. От Ивэна Монк знал, где ее искать. Тот упоминал фамилию Даффов и Эбери-стрит. Без всякого труда детектив нашел нужный дом и вскоре уже стоял на его крыльце.
