— А потом будто провал в памяти. Ничего не помню. Очнулся на опушке рощи. Темнело. Рука ноет, голова болит. Глянул на небо — луна раздроблена на несколько серпов, звезды двоятся. Понял, что потерял очки. Согнувшись, я двинулся назад к рисовому полю. Очки разыскал и натолкнулся на тело Лагунова. Мертвое тело. Кажется я закричал.
— Я убил его... — шепотом произнес Березуцкий, а потом чуть громче, — пусть нечаянно... Но я... Я... убийца. Вы понимаете, что это значит?! Я хотел сразу заявить в милицию, но потом испугался — что будет с отцом! И вот я на этой «Волге»... Хотел... Зачем? Ведь боюсь не за себя... Нет... Отец... он не вынесет... Он... Он...
Березуцкий умолк, обхватив голову руками. И Федя молчал. Что-то давило в груди и горле, он видел, как хочется криком кричать Березуцкому. Тогда Федя поднялся и, подойдя к самому краю обрыва, стал вглядываться в пустоту под ногами — мертвенный туман разорванными клочьями медленно выползал из ущелья на солнце и сразу светлел, таял, испарялся. Мезенцев прислушался — где-то глубоко внизу, зажатая тисками ущелья, металась река, и отдаленное, многократно отраженное, охрипшее эхо с усилием вырывалось на свободу и долетало сюда. Казалось, что билось и стонало в каменной клетке что-то живое и просилось к свету. Он отошел от края обрыва, посмотрел на противоположную сторону ущелья — там далеко-далеко, на плоскогорье, росла небольшая роща. Но сейчас деревья вырубили — только пни остались. Пни зазеленели молодыми веточками. Плоскогорье зеленеющих пней!
«Свидетель Тобольский, свидетель Акинина... Обвиняемый Леонид Березуцкий...» — думал Мезенцев и злость медленно поднималась в нем, закипала; злость неизвестно на кого, и он перенес ее на самого себя, и от непонятного бессилия гулко ударил ногой по камню, валявшемуся у края обрыва. Пропасть неслышно глотнула его. На месте, где был камень, отлежалось бледное пятно, и робкие зеленоватые росточки, изгибаясь, распрямились к солнцу. Увидев эту светлую зелень, Мезенцев вспомнил, как тут прекрасно было весной, когда они выезжали на пикник, когда предгорья были, как белый цветочный парад, соперничали красотою с такими близкими отсюда снежными вершинами, как гудели пчелы, настойчиво тащили нектар в ульи, и немо застывали в неиссякаемо глубоком небе усталые косяки перелетных птиц, возвращающихся и ждущих — где бы передохнуть.
И над садом, и над большим загородным парком, куда выезжали горожане, стлался тогда невидимый медовый туман, и небольшие скамейки, прозванные «третий лишний», оккупировали влюбленные парочки.
Мезенцев поглядел на Березуцкого, сидевшего на большом валуне и отрешенно уставившегося на дорогу, и захотелось ему сказать что-нибудь такое, чтобы лицо парня просветлело. Но понял Федя, что слов таких сейчас не сыскать, да и не был он на них мастер, и потому на душе его так глухо и неспокойно. Он лишь растерянно осматривался, напряженно вглядывался в просвет между горами и вместо голубизны ему виделся слабый свет. И подумалось — не в том ли предназначение человека, чтобы долго и радостно бежать, шагать, идти, а если изнемогаешь от слабости, то все равно ползти — на свой свет, пока из этого пятна света не скользнет по лицу яркий луч. И Ленька Березуцкий бежал на огонь, который виделся ему...
...Через некоторое время прибыл на таком же желтом, как у Мезенцева, мотоцикле с коляской инспектор дорнадзора, и Мезенцев рассказал ему что и как. Инспектор Попенко был не один, в коляске сидел дружинник Олег Орлов, и они распределили обязанности так — Попенко сядет за руль «Волги», с ним Березуцкий. Орлов поведет мотоцикл Попенко, а Мезенцев — свой.
В горотделе Микушева на месте не оказалось, он появился лишь через полчаса, и Мезенцев, столкнувшись с ним у кабинета комиссара, рассказал ему все. Николай Петрович не удивился, только заметил: надо сообщить отцу, что нашлась «Волга» и что его сын... Нет, сказать об этом отцу Лени Мезенцев не мог. Николай Петрович вздохнул и признался, что тоже не может этого сделать, и надо как-то отца «подготовить».
— Я хочу сказать... — Федя помедлил. — Леонид Березуцкий...
— Знаю, что ты хочешь сказать, — кивнул головой Микушев. — Березуцкий жертва обстоятельств... Но вот будет суд, Федя, на нем выступят общественные обвинители — студенты физкультурного института, где Лагунов учился. Они расскажут, какой он отличный спортсмен был, как хорошо учился в институте...
Он стиснул зубы. Вздохнул.
— Так вы думаете...
— Суд разберется. Березуцкий защищался. Ну, а что касается этой девицы...
— Что?
— Он что — слепой, этот Леня Березуцкий?!
— Слепой! — вспыхнул Федя. — Он же любит ее! А любовь... Первая любовь всегда слепая. Помните вашу волшебную сказку — бабочки летят на огонь...
— Березуцкий — не бабочка. Он — человек.
Федя посмотрел на Микушева и взгляды их встретились.
— Лагунов мертв, — сказал Микушев. — И на суде будет решаться вопрос о степени вины Березуцкого. И учти: о том, что произошло, ты знаешь лишь со слов Березуцкого. Свидетелей — не было. Вот в чем вопрос. Ты осознаешь это?
