Мэрл краснеет от корней волос до самой шеи и замирает на месте. Она не хочет признаться раввину, что стыдится и даже боится показаться на глаза раввинше Эйдл.
— Зачем же полоцкому даяну унижаться и заявлять, что он допустил оплошность? — спрашивает Мэрл с детским испугом. — Он тихий, но очень гордый.
— Он тихий, но очень гордый, — раввин закатывается вымученным смехом, кружит по комнате еще быстрее, и кажется, что слова его вылетают из его бороды, из глаз, из карманов и рукавов. — Вы, видно, думаете, что весь шум в городе возник из-за того, что вы живете с мужем не по вере и не по закону? Такие дела совершаются теперь изо дня в день, и раввины ни слова никому не говорят. Нас не спрашивают, и нас не слушают. Ваша история возмутила город потому, что один из раввинов вынес решение о том, что так можно поступать. И все жалуются, что если этой агуне можно выйти замуж, то и другим агунам можно, и вообще можно все. Поэтому у раввинов нет другого выхода, как выступить против полоцкого даяна и заявить, да так, чтобы вся Вильна слышала, чтобы весь мир слышал, что Учение остается Учением, а агуна не имеет права выйти замуж до тех пор, пока она не представит убедительных свидетельств смерти ее прежнего мужа. И если уж вы хотите уберечь полоцкого даяна от беды и позора, добейтесь, чтобы он признал свою ошибку. И сделайте это сегодня же, немедленно! Завтра в раввинском суде будет заседание раввинов, мы послали к полоцкому даяну вестника с требованием явиться туда. Вы говорите, что вам жаль полоцкого даяна и его семью? Но если бы вы в свое время подумали о том, что из этого выйдет, вы избавили бы от беды не только полоцкого даяна, вы, быть может, уберегли бы еще одного раввина от несчастий, которые свалились на него и на его единственное дитя. — Реб Лейви выбегает в соседнюю комнату и захлопывает за собой дверь.
Мэрл на миг застывает с немым испугом в глазах и спускается по лестнице, чувствуя, что она валится в пропасть: мало того, что на ее совести полоцкий даян, так на нее возлагают еще и вину за безумие дочери раввина из двора Шлоймы Киссина. На улице она останавливается у ворот, придерживая обеими руками на шее концы платка, как будто бы крики раввина еще слышатся вокруг нее, грозя сорвать платок с головы. Мэрл спешит обратно в Заречье, размышляя о том, что она оказалась меж двух огней. С одной стороны — раввин из двора Шлоймы Киссина, а с другой — полоцкий даян. Она обязана сегодня же увидеться с ним; после вечерней молитвы он остается один в синагоге. Может быть, ей все же удастся убедить его, чтобы он отменил свое разрешение, раскаялся и спас себя.
Реб Довид Зелвер сидел на своем постоянном месте, в восточном углу у арон-кодеша, и размышлял над ответом, который должен дать завтра заседанию раввинов. Но никак не мог собраться с мыслями и не имел сил вернуться домой. Он был оглушен и уничтожен криками жены.
Раввинша не переставая кляла день, когда родилась, час, когда она вышла замуж, и минуту, когда дьявол принес им на голову эту агуну. Как ни боялась жена реб Довида, что новая схватка с раввинами накличет на ее семью еще большую беду, чем прежде, но обиднее было ей, что муж скрыл от нее это дело и она узнала обо всем от своего Иоселе. Мальчик вернулся с хедера с плачем, что меламеды позорят его. Стоит ему кого-нибудь задеть, как они начинают его попрекать тем, что он задолжал за учение и что для них он не сын раввина, потому что его отец дал разрешение на замужество агуне. Иоселе поклялся, что больше не пойдет в хедер, а мать его поддержала:
— Не ходи в хедер, не ходи. Торгуй лошадьми, стань даже вором, только не раввином!
Раввинша обвинила мужа в том, что он снова ввязался в спор с виленскими раввинами из-за агуны, из-за того, что между ним и этой агуной не все чисто. Реб Довид не стал опровергать эти подозрения, а лишь подумал, что, видимо, небеса хотят, чтобы у него, как и у его противника реб Лейви Гурвица, была сумасшедшая жена; все против него. В вааде он появиться не может. Моэл Лапидус ходит по молельням и натравляет на него прихожан. Старший шамес городской синагоги — его смертельный враг. Толпа кричит, что его надо изгнать из Вильны. Агудасники готовы его убить, уничтожить. Почтенные горожане говорят, что его следует подвергнуть отлучению. Да и зареченские прихожане косятся на него и были бы, наверное, рады, если бы он никогда больше не звался полоцким даяном. Даже небеса против него. Давая агуне разрешение на замужество, он надеялся, что его Мотеле выздоровеет, если он, раввин Зелвер, облегчит жизнь измученной женщины. И сначала все выглядело именно так: его малышу стало лучше. Но теперь состояние Мотеле ухудшается с каждым днем. А сидеть возле своего ребенка он не может — вопли жены гонят его прочь из дому. Единственно, кто до сих пор молчал, так это его давний преследователь, реб Лейви Гурвиц. Но вот и он внезапно прислал сказать, что реб Довид должен явиться в духовный суд.
— Ребе!
