Реб Довид вдруг заметил, что взобрался по Полоцкой улице до самых гор, поросших лесом. Он поворачивает обратно и почти бегом несется мимо собственного дома, как бы боясь, что жена протянет руку и втащит его в комнату через окно. Где-то здесь, думается ему, живет белошвейка, которой он велел выйти замуж. Поношенный раввинский сюртук, слишком длинный и широкий для его щуплой фигуры, путается в ногах, как нечистая сила в его мыслях: уж не хочется ли ему повстречать вдруг агуну? А может быть, ему следует разыскать ее и сказать, что если она действительно хочет развестись с мужем, то он, реб Довид, согласен? Она ведь рассказывала ему, что муж сожалеет, что женился на ней. Да и реб Лейви Гурвиц кричал, что он, полоцкий даян, стоит на своем из тщеславия и упрямства, а не из жалости к агуне. Но она могла и придумать, что плохо живет с мужем чтобы спасти реб Довида и его семью. Да, она редкая женщина! Ради его спасения она готова стать одинокой и опороченной.
Той же дорогой Реб Довид возвращается домой, размышляя вслух: он не знает и знать не хочет, в мире или в ссоре живут белошвейка и ее муж. Он все равно не станет сожалеть о своем решении, потому что его решение согласуется с Законом, а раскаяние может ему только навредить. Если он отступит, то выставит себя неучем и лгуном.
Чем ближе к дому, тем медлительнее становилась поступь реб Довида. Ему хотелось, чтобы дорога тянулась как можно дольше. Он размышлял об угрозах реб Лейви прекратить выплату жалованья. С заседания он ушел, не дождавшись конца, и ему неизвестно решение раввинов. Судя по объявлению, они остерегались лишних слов и путь к миру оставили открытым. Только невежды и его кровные враги могут толковать это объявление как предание его отлучению. Но возможно и другое: отлучению его не предали, но жалованья платить не будут, как и грозил реб Лейви. Завтра Иоселе должен идти за жалованьем. И может быть, сейчас следовало бы сходить в город и узнать, какое вынесено решение.
Но в глубине души реб Довид уже знал, что не пойдет — и действительно никуда не пошел.
Раввинша перестала плакать, клясть и жаловаться. Целыми днями лежала она в постели, тяжело дыша, смотрела в потолок или на мужа, который ухаживал за больным ребенком. Время от времени она посматривала на дверь, не появится ли какая-нибудь женщина с вопросом к раввину. Но никто не приходил. Эйдл молчала, сжав губы, и лишь однажды произнесла, обращаясь больше к себе, чем к мужу:
— Конечно! Прихожане скорее пошлют своих жен с вопросом в город, чем к даяну на своей же улице. А еще найдутся такие, которые велят своим женам выбросить сомнительную посуду.
Во избежание позора в своей Зареченской синагоге реб Довид начал ходить на молитву в другую синагогу, за мостом.
В четверг утром, когда он был в синагоге, раввинша послала сына в ваад за жалованьем. Вернувшись после молитвы, реб Довид по виду и молчанию жены сразу догадался, куда пошел Иоселе. Она лежала на кровати в одежде, покачивая рукой детскую кроватку, и на лице ее застыло такое сумрачное выражение, точно она ждала решения своей судьбы — жить ли ей или умереть. Около полудня Иоселе просунул голову в дверь и крикнул:
— Кассир сказал, что папе больше не будут платить жалованья.
Он даже не вошел в дом из опасения, что отец засадит его за учение. Раввинша сползла с постели и как была, в чулках, с растрепанными волосами, кинулась к двери.
— Я глаза ей выцарапаю! — вытянула Эйдл свои скрюченные пальцы с длинными ногтями. — Она, эта распутная агуна, во всем виновата. Из-за нее мои дети умрут с голоду.
— Не она виновата, я виноват, — пробормотал реб Довид, дрожа всем телом. — Она была у меня, в синагоге, и сказала, что готова развестись с мужем. Но я потребовал, чтобы она ни в коем случае не разводилась.
— Вот как! Ты с ней встречаешься, а я об этом и не знаю! — загорелись дикой злобой темные глаза раввинши. — Я так и чувствовала, что между вами что-то есть. Она моложе меня, красивей и хорошо зарабатывает.
— Молчи! — крикнул реб Довид так, что у раввинши перехватило дыхание, и она уставилась на него, окаменев. Никогда еще не слышала она, чтобы муж ее так кричал.
— О собственной жене своей и детях он не думает, — и раввинша обессиленно повалилась на кровать.
— Ты с ума сошла! К нам домой белошвейка боялась прийти, потому что ты ее выгнала. Поэтому она пришла в синагогу сказать мне, что готова развестись с мужем, лишь бы уберечь нас от неприятностей. Но я ответил, что этим она только причинит мне зло. Ведь это будет означать, что даже агуна не поддерживает мое решение, а я хочу всем доказать, что настаиваю на своем толковании Закона. Пускай выгоняют нашего сына из хедера, пускай не числят меня в миньяне, пускай раввины не платят мне жалованья — я не сдамся!
