Калман видит, что в городе и стар и млад смеются над ним. Он чувствует себя так, как если бы, слезая со стремянки, ступил не на землю, а залез одной ногой в ведро с краской, а другой — в горшок с клеем. И он, кряхтя, обнажает перед товарищами свою изболевшуюся душу:
— Этот полоцкий даян сделал меня несчастным.
— Так развязаться надо и с полоцким даяном, и с такой женой! Вот еще новоявленная Двойре-Эстер[116] благочестивая! Спроси у Морица, он расскажет тебе, что за цаца твоя жена. Ведь она когда-то водила с ним шуры-муры.
Говорит все это тощий Айзикл Бараш в куцем пиджачке и таких узких штанах, словно он их стащил с веревки на заднем дворе, где они сушились. Калман щупает свои длинные торчащие уши и сообщает, что жена его никогда не водила с Морицем шуры-муры. Мориц собирался на ней жениться еще до того, как она первый раз вышла замуж, но она не захотела.
— Ну и баран же ты, однако! Пойди поговори с Морицем, и он тебе кое-что расскажет. Уже несколько раз спрашивал он о тебе и хочет с тобой познакомиться. Идем! — Маляры хватают Калмана под руки и втолковывают ему, что Мориц все время проводит на дровяном базаре: он скупщик и ведет крупные дела.
Калман умоляет приятелей отпустить его. Нет у него желания иметь дело с Мойшкой-Цирюльником, этим блатным субъектом! Но маляры совершенно глухи к мольбам Калмана. Цирюльник обещал им выпивку и хорошую закуску, если они приведут к нему кладбищенского хазана. И они тащат Калмана под руки, словно курицу для искупительной жертвы в Йом Кипур, крича и гомоня, что, мол, ему нечего бояться. Мориц ему друг. Они опорожнят кварту водки[117], и на сердце станет легче.
Мойшка-Цирюльник стоит на рынке у воза с мешками лука, моркови, картофеля и с маху хлещет по ладони зеленщика, склоняя того на свою цену. Так водится у рыночных скупщиков, это испытанное средство. Крестьянина лупят по ладони, пока ладонь не вспухнет и он не уступит, чтобы избавиться от боли. Увидев, как маляры тащат под руки маленького человечка и вопят «Мориц!», Мойшка оставляет зеленщика со вспухшей ладонью, и маленькие сальные глазки его становятся еще меньше.
— Вот тебе и крестьянин — продавец картошки, — маляры ставят перед ним человечка. — Это Калман, ее муж, сам знаешь чей.
— Чей же? — никак не может вспомнить Цирюльник.
— Муж агуны, твоей любовницы, — напоминает Айзикл Бараш.
— Муж агуны? — пожимает Мориц плечами, как бы показывая, что у него есть дела поважнее, и нападает на высокого тощего маляра: — Чтобы ты вопил на гойских улицах! С чего ты взял, что агуна была моей любовницей? Не слушайте его, реб Калман, он врет.
Парни переглядываются: Цирюльник разыгрывает комедию. Но Калман глядит на него уже с большим доверием и с меньшим страхом. Однако когда Мориц дружески спрашивает его, не желает ли он зайти в ресторан и хорошенько закусить, Калман вспыхивает: он не ест трефного.
— А я разве ем трефное? — удивленно спрашивает Мориц, прижав руку к сердцу, и предлагает Калману самому выбрать. Если он хочет, можно зайти в «Савой»; кто не был в «Савое», тот ничего не знает о жизни. Но если реб Калман очень голоден, можно пойти в ресторан, где платят не за блюда, а за время. Сколько часов едят, столько и платят. Он не голоден? Тогда они никуда не пойдут. А только зайдут в погребок напротив рынка, где ничего не подают, кроме студня, рубленой печенки, рыбных и мясных кнедликов, пива и водки. Больше ничего.
Парни хватают Калмана-барана под руки, и, прежде чем он успевает пискнуть, вся компания вкатывается в погребок, где их окутывают клубы пара. За столиками сидят грузчики и перекупщики в рубахах из мешковины и в высоких сапогах. Они курят, сплевывают на пол, запрокинув голову, льют водку прямо в горло, орут хриплыми голосами и клянутся смертными клятвами. Маляры здесь частые гости. Мгновенно сдвигают они с полдюжины стульев вокруг столика и сажают во главу его Мойшку-Цирюльника: он платит — он и царь! Калмана втискивают в середину, поближе к Морицу, и тесно сжимают со всех сторон. Будь он даже птицей, ему не улететь, не вырваться! Они поворачивают голодные лица к буфету, и мигом вырастают возле них девки с пылающими лицами, в грязных передниках. Мориц им подмигивает, а маляры требуют за его счет все, что душа желает. Стол заполняется бутылками водки и пива, чайными стаканами, рюмками и пузатыми бокалами. «Маринованную селедку в молоке! Селедка любит плавать в молоке», — кричит один, а другой заказывает рубленую печенку. «Холодца, но чтобы было много мяса и чеснока!» — орет третий, водя пальцем по усам, точно нож точит. Компания разливает водку по чайным стаканам.
— Лехаим[118], Мориц, будем здоровы!
