Безрассудный наследник полностью

Мой отец, Марко Бьянки, смотрел на меня суровым взглядом, его челюсть казалась еще более резкой, когда он скрежетал зубами. То, что я ставила под сомнение все, что он делал, было для него оскорблением, обидой. Потому что я была всего лишь жалкой дочерью, не годной ни на что, кроме как оказаться в роли пешки, чтобы еще больше укрепить власть своего отца.

Его выражение лица говорило мне о многом, хотя он и молчал.

— Он сумасшедший, папа, — сказала я тихим, отчаянным тоном, не зная ничего о Николае, но мне и не нужно было знать его, чтобы понять, какого он типа и откуда он родом. — Он русский, — эти слова казались самым логичным объяснением его сумасшествия.

Я достаточно знала о нашем мире, чтобы предположить, что Коза Ностра не была в дружеских отношениях с Братвой, и уж тем более не была близка к тому, чтобы они отдавали дочерей в жены их сыновьям. И все же это происходило. Происходило со мной.

— Ты сделаешь то, что я скажу, девочка, и поблагодаришь меня потом, — произнес он по-итальянски. Его тон говорил об окончании разговора и о том, что никаких лишних вопросов задавать не следует.

Мой отец не был ласковым человеком, он никогда не говорил мне, что любит меня, не обнимал, не проявлял заботы и внимания за все мои восемнадцать лет. Я смирилась с тем, что, хотя я была его плотью и кровью, он видел во мне не более чем товар. То, чем он владел. То, что он мог использовать, чтобы повысить свой статус босса.

Он был королем, а я — пешкой в его шахматной игре.

Отец махнул рукой в сторону двери, безмолвно говоря: «Убирайся».

Я почувствовала, как мои плечи поникли, и возненавидела себя за проявление перед ним хоть какой-то слабости.

Я вышла, закрыла за собой дверь его кабинета и прислонилась к ней, чувствуя на себе пристальный взгляд матери. Я подняла голову и уставилась на нее. Она стояла в коридоре и сжимала руки в кулаки, на ее лице отражался ужас.

Фернанда Бьянки была такой же пленницей и фигурой для настольной игры, как и я. Ее тоже отдали моему отцу, когда ей едва исполнилось восемнадцать, их брак был устроен, а мою мать заставили быть с более взрослым мужчиной, который относился к ней лишь как к сосуду для своих наследников.

Мы все были для них лишь инструментом, разменной монетой.

Слабый пол, как они нас называли.

Моя пятнадцатилетняя сестра, Клаудия, обладала духом, которого мне бы хотелось, огнем в жилах, который я хотела бы иметь у себя, и свободным образом мыслей, которому я завидовала. Ей было наплевать на правила и традиции, сколько бы отец ни ругал ее, а мать ни отчитывала. Она жила по своим правилам, и как бы я ни любила ее за это, я также беспокоилась за нее и о том мире, в котором мы жили. Если женщина не могла быть покорной мужчинам в нашей жизни самостоятельно… это вбивалось в нее.

Мой двадцатиоднолетний брат Джио, такой же безжалостный и хладнокровный, как и наш отец, как и все мужчины в преступном мире, также был пленником. Его испортили и извратили, внушили мысль о мафии, и теперь он стал таким, каков он есть. Но даже та жизнь, которую он вел, те правила и ожидания, что были в его жизни, не сделали его злым. Не по-настоящему. Не сейчас.

— Passerotta.

Воробушек.

Так меня прозвали мама и брат, когда я была еще ребенком, потому что говорили, будто я постоянно порхаю, маленькие крылышки переносят меня с места на место.

Голос матери был мягким, спокойным, и в этом единственном слове я услышала нотку сочувствия. Хотя знала, что она, скорее всего, не хотела для меня такой жизни, она не говорила об обратном. Мой отец сформировал из моей матери ту женщину, которая стояла передо мной: немногословная, глаза всегда устремлены в пол, когда он находится в комнате, ее внешний вид всегда безупречен.

Я удивлялась, как она могла найти хоть какое-то счастье.

Я знала — он бил ее, когда злился, когда она не делала то, что он говорил, когда он не был достаточно счастлив… чем угодно.

— Mamma, — задохнулась я и закрыла рот рукой, отказываясь плакать, хотя глаза слезились. Я была взрослой, восемнадцатилетней женщиной, которая плакала и торопилась к матери за утешением. И мне не было стыдно за это.

— Пойдем, дорогая, — мягко сказала она и протянула мне руку.

Я вложила свою ладонь в ее и позволила увести меня по коридору, за угол, и следовала за ней, пока мы спускались по лестнице. Она привела меня в сад — место, где, как я знала, она находила свое уединение, где чувствовала себя в безопасности и свободной.

Я почувствовала навернувшиеся слезы, сидя на кованой скамейке и глядя на цветущие розы. Сады были тщательно ухожены, в основном рабочими, которые ежедневно приезжали сюда, и следили за ними, словно это была какая-то религия, но мою маму тоже можно было встретить здесь в свободное время.

— Mamma, — снова прошептала я ее имя и почувствовала ее руку, накрывшую мою, лежавшую на коленях. Сидя рядом с мамой, я снова почувствовала себя маленькой девочкой. Я чувствовала себя такой же беззащитной, как и она. — Он — Братва.

Мама знала это, но я повторила, как будто это что-то изменит, изменит мою судьбу.