Гости уже не разговаривали, а кричали друг другу, словно они стояли на разных берегах реки. Практически никто не услышал призывы священника. Мозги гостей и хозяев были отравлены самой жизнью, отплясывавшей в Безславинске свой танец безумия.
Прокуроршу будто прорвало, и она начала «признаваться» гостям:
— Я из шкуры своей вылезаю, ночи в справедливом труде недосыпаю, кусок недоедаю, а вкалываю, штоб народу своему приятность доставить, а вы — все меня оговорить желаете, очернить, завидуете непонятно чему! Кровопивцы!
Как казалось Ябунину, учитель Шарип Ахмедович в присутствии отца Григория вел только духовные разговоры, но сейчас самогонка осилила и его — указывая глазами на Людон, он спросил участкового:
— Хороша бабёнка-то сиськастая?
Тот даже обиделся.
— А то я со всяким отрепьем путаться стану… — и, повернувшись к Вахлону, поинтересовался: — Ты вообше-то с какой целью к нам прибыл, молодой человек?
— С какой целью прибыл — уже не знаю, зато с какой целью смоюсь отсюда — знаю наверняка! — ответил питерец и размашисто засадил стакан горилки.
«Стоп! Стоп! Стоп!» — подумал Ябунин, — «Но ведь этот чечен уже ушел со свадьбы! Он шо, назад вернулся?»
Тогда, немного пристав со стула, он принялся оглядывать гостей, искать учителя английского, но того и след простыл.
«Ерунда какая-то! Померещилось, что ль…»
— А ты уже присадил ей на полшишечки али как? — в другое ухо прошептал Шарип Ахмедович и уселся прямо на стол перед участковым, причем вместо ступней у него были копыта, а на голове виднелись маленькие рожки в виде короны — их было шесть штук!
Лицо Ябунина помертвело. От духоты, от самогонки, от людского шума, от страшного явления учителя-черта, от сознания полной беспомощности в глазах у него помутилось, в горле застрял ком. Он вскочил со стула и попятился назад.
— Может, твоя шишечка и не стоит давно? Признавайся, урядник! — страшно скалясь, говорил учитель и шел прямо на Ябунина. Каждым своим словом Шарип Ахмедович точно закапывал его в могилу.
О, как же ненавидел и одновременно с тем боялся участковый образа учителя. Ябунин смотрел окаменевшим взглядом и сжимал кулаки, ему хотелось броситься на Шарипа Ахмедовича и вцепиться в глотку. Но силы изменили участковому, по ногам ручьями побежала горячая моча. Он уткнулся спиной в стену особняка и скользнул по ней, точно в омут.
Среди звучащих криков и протестов, поднявшихся вслед за «признанием» и обвинением прокурорши Ромаковой, среди общей суматохи никто, кроме Людон, не заметил, как обмочился и упал без сознания участковый Ябунин.
Кузьма Кузьмич и Степанида Владимировна второй день свадьбы справляли с размахом, с самого утра и на всю Отрежку.
— Запьем и ворота замкнемо на весь тиждень. Довкола вийна йде, а хай люди добри знають, як Кузьма з прокуроршей сина пропивають!
Наступила непривычная для Безславинска и округи тишина. Во время любой войны такое случается, когда обе стороны резко перестают вести любые боевые действия.
При выходе из леса на косогор гляделась в реку Татарка плакучая ива с блестящими коричневыми стеблями. На поляне справа млела на солнцепеке красная земляника. Домики Безславинска, как птицы на роздыхе, разместились на вогнутом лукой берегу. Когда-то река тут текла, но постепенно отступила к левому высокому берегу, оставив старицы, озерца, поросшие кувшинками, осокой, камышом. Малая река, впадающая в Собачеевку, разбилась на рукава в низменности, заросла по берегам ивами, осокорем. Луга пахли клевером. Кони паслись за бродом, четко выделялись их спины и головы в лившейся над лугами дневной неге.
Наискось по изумрудному берегу от старицы белела цепочка гусей — шли искупаться с гусаком впереди мимо пасущихся овец.
По дощатому мостку через речку МарТин прошел тяжело, ноги не радовались непрочности скрипучих досок. Не хотелось попрыгать на них, как обычно, вытягивая забавную пищащую мелодию.
Приторно-горький ветерок подул рядом с сердцем, и подумалось МарТину, что, наверное, он поступил прошлой ночью, как трус, как подлец…
— Почему я не защитил Энни? Я должен был заступиться за неё, а я просто сидел и смотрел… Она теперь никогда не простит мне этого поступка. Мне очень стыдно. Я хочу сквозь землю провалиться. Что же теперь делать? — говорил он тихо, делая большие паузы между предложениями, крутя в пальцах остатки крышки от объектива, по-прежнему пристегнутую шнурком к ручке видеокамеры, напоминавшую теперь сжавшийся комочек гудрона
В думах этих была и обида, и растерянность, и самоуничижение, но не было мыслей о том, как решить проблему. МарТин понимал, что жить ещё было чем, ещё была надежда на исправление всех ранее совершенных ошибок, ведь, как говорил Гаррет, цитировавший Конфуция, «Единственная настоящая ошибка — не исправлять своих прошлых ошибок».
Была лучшая пора июня. На полях зеленели сильные всходы пшеницы, рожь упругими волнами ходила под легким ветром, непаханые всхолмленные пастбища были сочны, и лишь едва-едва серебрилась ковыль, крепко пахло кочетками и дремой, отарой овец, рекой снизу.
