Помял губы пальцами. Они ожили. Раскрылись. Все равно молчали. Манита глядела в сторону. Человек тронул пальцами простыню на ее груди. Потом, неотрывно глядя ей в лицо, неловко сел на скомканное в ногах одеяло. Прижимал к груди авоську и сверток. Вощеную бумагу пропитал жир. Жир пятнал рубаху на животе, пачкал пупырчатый лягушачий пиджак.
– Девочка моя…
Саломея свистнула.
– Ну точно муженек! Ах ты нежный! А она молчала! Как рыба!
Стукнула ногами об пол, подбежала к человеку. Ловко и хитро подсунула руку ему под локоть. Пыталась выхватить свертки.
– Дай… дай…
Человек накрыл гостинцы локтем и крепко прижал к коленям. Согнулся. Вывернул набок лицо. Исподлобья сверкал в Обритую небесными глазами.
– Уйдите! Ведите себя прилично!
Обритая Саломея дико захохотала, сложила два пальца в кольцо и пронзительно свистнула. Палата загудела, зароптала. Человек взял руку Маниты в свою. Сжал.
И тогда она поглядела на него.
Они глядели друг на друга.
Человек видел, как на лице Маниты пытается родиться улыбка.
Не родилась.
– Кто это…
Ее рука была как мертвая. Алексей Касьянов пожимал ее, как щепку, железку.
– Доченька!
Хлюпнул носом.
– Я вот тебе тут… принес…
Беспомощно, заботливо суетливо развязывал авоську. Разворачивал вощеную бумагу. Положил на тумбочку рыбу. Аромат залил палату. Все навострили носы. У всех потекли слюни. Все завистливо, тоскливо глядели на Маниту, кричали глазами: и нас угости, нас!
– Как пахнет… Что это?
– Осетрина, доченька. Горячего копчения. Я специально для тебя… в кремлевской столовой… мне оставили… по старой памяти… я же все-таки еще…
Махнул рукой и зажмурился. Промакнул глаза рукавами. Утер рукавом нос.
– А вот тут настоящие апельсины… Чудесные… Из Марокко… я достал… через Марью Евстифеевну… ты помнишь Марью Евстифеевну?.. она сейчас заведует рестораном в гостинице «Россия»… и у них там…
Снова вытер мокрый нос обшлагом. Поедал Маниту глазами. Его глаза просили: улыбнись, доченька, ведь это я пришел к тебе.
– Поешь? Я сейчас тебе…
Немытыми руками, дрожащими пальцами ломал, отщипывал от мягкой, крошащейся осетрины кусок, толкал, пихал в рот Маните. Манита послушно раскрывала рот, глотала.
Отец кормил ее из рук.
Все в палате, затаив дыхание, смотрели на это.
Манита отвернула голову.
– Хватит… Больше не надо. Я наелась. Вкусно. Спасибо.
Касьянов растерянно оглянулся на больных. Женщины недобро глядели. На их глазах дуре Маните, спятившей окончательно, скармливали редкостную вкусную еду, а им не перепало ни кусочка. А они уже почти здоровы. А их скоро выпишут.
– Эй! Так ты папашка! Папашка, дай и мне!
Обритая Саломея уже нагло шагнула к Манитиной койке.
Не успел Касьянов оглянуться, как Обритая вцепилась в осетрину и дернула ее к себе. Кусок упал на пол. Саломея нагнулась, схватила с пола кусок и быстро сунула себе в рот. Жевала, закрыв глаза. На ее лице плясало наслаждение.
Откусывала прямо от рыбины. Грызла. Урчала. На нее сзади набросились Очковая Змея и Старуха. Вперед ринулась Синичка. Она открыла рот и запела:
– Пламя, взвиваясь! Все! Озаряет!
Синичка впилась ногтями в рыбью мякоть и оторвала большой кусок. Заталкивала в рот.
Рыбу женщины рвали, терзали, когтили. Через минуту от осетрины не осталось и следа. Только копченый нежный дух облаком висел в спертом воздухе палаты.
– Папашка! – Саломея хлопнула Касьянова по спине. – Ты мировой мужик! Просто праздник!
– А скоро праздник! – пропищала Синичка. – Скоро Новый год! Он подарки нам несет!
Манита смотрела на жирные руки женщин.
– У вас у всех рыбьи головы, – прошептала она.
– Что, что?! – Саломея уперла руку в бок. – Чьи головы?!
Касьянов трясущимися руками упрятывал авоську с апельсинами в тумбочку.
– Маниточка, солнышко… Меня долго не пускали к тебе… Еле пустили… Говорили: к тебе нельзя… Но тебе ведь лучше? Тебе сейчас лучше?
Саломея шагнула к Манитиной койке, грубо взяла ее рукой за подбородок, сжала пальцами щеки. Рот у Маниты открылся, как у заводной куклы.
– Ну?! Подай голос! Отец спрашивает тебя! Разговаривает с тобой! Не строй из себя страдалицу! Выплюнь словечко! Валяй!
Губы Маниты безвольно шлепали друг об дружку.
– Рыбья голова! Это у тебя рыбья башка! Папашка, да она у нас рыба! По ночам – плавает!
Синичка встала в позу. Прижала руки к груди. Задрала голову. По всему было видать – сейчас запоет.
– Люди, сбегаясь, казнь ожидают! Радостный новый крик пролетает! Жертву… в око-о-о-овах… в пламень толкают!
Очковая Змея облизывала пальцы. Обритая Саломея брезгливо отшвырнула лицо Маниты от себя, ее голова дернулась, щека мазнула по подушке.
– Мученица святая! Если б тебя порезали, как меня! Если бы так же истекала кровью, как я! Если бы ты…
