Они выпрастывались наружу, их обнажали насильно, они этого не хотели – неуклюжие, кургузые, неправильно слепленные, со смешными защипами, с предательскими дырками, и начинка лезла, вылезала наружу, – корявые, неумелые пирожки, может, их и пекла-то Тощая в жизни в первый раз.
Тощая обвела всех взглядом робким и вопрошающим.
– Можно?
Запускаев откашлялся и первым подал голос.
– Что – можно? Смелее!
– Можно я вас… угощу?
Все вставали из-за столов. Подходили к столу Кочерги.
Каждый брал по пирожку и уходил с ним на свое место.
Голод не тетка. И любопытство разбирало. Все сразу начали есть.
Челюсти двигались. Глаза широко, удивленно раскрывались.
Первой не выдержала доктор Абузярова. Выплюнула себе на ладонь нажеванное.
– Фу, какой кошмар.
Обернулась к Тощей.
– Извините.
И выкинула зажеванный кусок в мусорницу под столом.
Запускаев крепился. Хотел проглотить. Что она намешала в тесто? Стиральный порошок, что ли? А фарш, что за фарш? Пирожки с котятами?
Он тоже не выдержал. Плюнул то, что ел, в обрывок старой газеты; замял в кулаке.
– Я очень извиняюсь, Таисия Зиновьевна…
Пирожок полетел в урну.
Заур Георгиевич держал пирожок в волосатых пальцах и вдумчиво нюхал.
– Я уже… вах… про-гла-тил кусок. Но я… нэ думаю…
Ничего больше не сказал. Осторожно положил пирожок на край хрустальной пепельницы. Здесь никто никогда не курил; пепельница стояла просто так, для красоты.
Запускаев вдруг понял, для чего Тощая это сделала.
«Наподобие тех пирожков. Тех. Убитой Любы. Она хотела… она думала, что… заштопает дыру… и станет, как Люба… и все вернет… и все вернется…»
Кочерга обводила всех безумным взглядом. Она все поняла.
Все плевались. Всех чуть не вырвало. Все отвратительно. И она сама отвратительна тоже. С ее любовью. С ее смешной памятью.
– Таисия Зиновьевна, – вежливо, стараясь как можно сильнее смягчить голос, говорил Запускаев, – вы знаете, вы нас простите, мы просто не поняли, вернее, мы поняли все, да и вы тоже поняли, просто, ну, что-то такое не получилось, ведь на вкус и цвет, сами понимаете, а так мы вас все очень любим, мы вам сочувствуем, мы сами бы рады, да мы всегда…
И еще много всего такого говорил.
– Я тоже все понимаю, – сказала Тощая.
Отвернулась. Плакала.
Пустая, без пирожков, промасленная бумага на столе корежилась, сворачивалась древним обожженным, пустынным пергаментом.
– Ну, товарищи, что молчим? Много нерешенных проблем!
Выходили из актового зала. Шли рядом, не касаясь руками и локтями друг друга. Шли осторожно.
Боланд попытался забежать впереди Тощей.
– А вы, Таисия Зиновьевна! Вы что молчали? У меня ощущение, что я говорю на конференции перед… – Чуть не сказал: перед стадом баранов. – Перед… китайскими болванами!
Тоже обидно. Зря глупость сморозил.
Кочерга остановилась. Щека щеку есть. После гибели Любы она снова, разом, зверски похудела. Не спина – доска. Некому больше кормить. И живет одна. Вот тоже невеста.
Для Сура. Была бы.
– Мы не болваны, Ян Фридрихович. И молчим – значит… – Чуть не сказала: есть за что. – Значит… нечего говорить.
Пошла. Обернулась.
– Пока.
Ян крикнул ей вслед:
– Пока нечего говорить – или пока, до скорого?!
Шла, не оглянулась, махнула рукой.
Какое непочтение к главному.
Да они все его тут в грош не ставят.
Это плохо. Это значит, он должен быть внимательным к персоналу на каждом шагу. Его и своем. Ежечасно. Ежеминутно.
Сегодня перед конференцией доктор Запускаев подошел к нему и тихо выдавил: «Слишком много смертей, Ян Фридрихович. Как в плохом вестерне. Народ хмурится». Он бросил в ответ: а мне на хмурь народа наплевать.
Ни на что тебе не наплевать, Ян. Ты это кресло заработал сам знаешь чем. Так держись за него! Не дрейфь!
Иначе тебе несдобровать. Скинут.
Скинут капитана – с мостика.
А капитан – это капитан. Корабль без капитана не идет.
Хотят другого капитана? Всегда пожалуйста.
Только у него есть силы. И он еще поборется.
Будет буря, мы поспорим и поборемся мы с ней!
Шел рядом. Мимо врачей. Они старались побыстрей обойти его. Женщины цокали каблуками. Все брали с собой в больницу сменную обувь. В самых модных туфельках щеголяли. Мужикам Боланд разрешал тщательно вытирать ноги, и еще санитарки услужливо подсовывали мокрую тряпку, обтереть башмаки.
– Эй! Геннадий Яковлевич! Ты что не здороваешься!
– Здравствуйте, Ян Фридрихович.
И – мимо.
– Раиса Фаридовна, мое почтение! Как дела?
– Спасибо, Ян Фридрихович.
Мимо. Мимо.
– Заур Георгиевич, приветствую! Зайдешь в обед?
– Здравствуйте, Ян Фридрихович. Нет. Некогда.
Куда они все спешат?!
Работать. Работать в твоей больнице.
В больнице, которую ты заслужил своею дикой хитростью.
Подмял под себя, как хищник жертву.
Теперь дело за малым. Загрызи ее. Пусти ей кровь. И выпей всю.
Видишь, они идут по коридору, покорные, послушные. Твои рабы.
Но у нас в Советском Союзе нету рабов!
Мы не рабы! Рабы – немы!
Не мы!
А кто? Они?!
Идут мимо. Работают на тебя? На Страну Советов! Избавляют ее от мусора! От балласта! От жутких, смрадных отбросов! Психи! Кто такие психи? Они же не люди! Они же…
– Александр… Никитич…
Черт, не остановился Запускаев!
– Саша…
Запускаев шел мимо. Не слышал.
Или делал вид, что не слышал.
