– Да, Зоя Ефремовна, Безменову введите мочегонное. Лучше гипотиазид. Сильные отеки. Надо снимать. К Почерникову кататония возвращается. К моему большому сожалению. Пока ему комбинация валиума и лития. Но прибегнем к электросудорожной терапии. Опять, увы. Выхода нет. Я все в истории напишу.
Обернулась к окну.
– Больной Бронштейн!
Беньямин молчал. Глядел в окно.
– Больной Бронштейн, вы слышите! Я с вами говорю!
Мелкашка затрясся в диком, обидном смехе, скособочил по-скоморошьи тщедушное личико, поглядывал на врачицу зверино, с подобострастием и с презрением.
– Ничего он не слышит! Вы к нему не так обратились. А надо, как он любит.
Пухлые щеки врачицы вспыхнули мелкими алыми розами.
– А как он любит?
– А вот так.
Мелкашка вытянул шею, извернул голову, направил раструб рта к дальней койке.
– Эгей! Блаженный! Блаженны-ы-ы-ый!
Беньямин обернул голову на подушке.
И Люба вздрогнула от этого ясного, умного, страдальческого, навылет, до последней жилки, пронизывающего, как острый северный ветер – голую грудь, ножевого, честного взгляда.
– Что?
– Как вы… себя чувствуете?
Она прекрасно видела, как.
Она видела: он нормален, он выше ее душой и умнее ее умом. Сердечнее ее все вмещающим, всепрощающим сердцем. Это он прощает и лечит ее, а не она его.
Мелкие розочки на щеках превратились в сплошной стыдный красный мак.
«Это у меня жар. Это мне надо аспирин».
Беньямин опять отвернул к окну лицо. До Любы донеслось тихо и вежливо:
– Никак.
Она все еще держала руку на лбу Крюкова.
Крюков замер. Ему было тепло, хорошо, блаженно.
– Ясно.
Крикнула в открытую палатную дверь, вослед уходящей сестре:
– Бронштейну дополнительную инъекцию галоперидола, на ночь!
Отняла руку от огненного, крутого, лысого лба больного.
На руках котенок.
Черный котенок.
Мальчик, худой как щепка, держит на руках черного желтоглазого котенка. Котенок столь же худой. Оба тощих, только один черный, а другой рыжий. Даже красный. Гущина красных волос вздымается надо лбом безумным огнем.
Будто напугали до смерти, и волосы встали дыбом.
Котенок пищит: это мяуканье успокаивает мальчика.
Котенок. Тьма. Мать. Мачеха.
Матери нет; есть мачеха.
Он уже знает: люди ночами трутся друг об дружку, кричат и ломают друг другу руки и ноги, и от этого появляются другие люди. Дети.
Так и он появился. Он не хотел. Но его не спросили.
У него, как и у всех, была мать.
У него, как и у всех, был отец.
Отец привел в дом другую бабу, а Витька принес в дом черного котенка. Они восполнили утрату, каждый по-своему.
Отец раскричался: котенок дома, грязь, мусор, вонь! Вон!
Мальчик схватил котенка, прижал к животу и выбежал из дома стремглав.
Во тьму.
Так шел во тьме. Ни фонаря. Темные улицы. Листья шуршат. А кажется, кто-то из-за угла сейчас на него прыгнет. Котенок закричит: «Убивают!» А разве коты могут кричать по-человечьи?
Мальчик несет смоляного котенка по маленькой жизни, как черную свечу.
Куда он идет? Где остановится? Нет у него друзей. Никого нет. Город каменный и ржавый. Город Горький. В городе есть красный Кремль, Автозавод, где собирают на конвейерах большие красивые автомобили; по улице Краснофлотской под рельсам ходит большой синий ящик на железных колесах, с железной дугой, сыплющей искры, называется трамвай. Еще есть высоченные откосы над Волгой, с них вниз, к замерзшей реке, катятся безумные смелые лыжники и сворачивают себе шеи, и потом всю жизнь лежат в больнице со сломанным позвоночником и ходят под себя. Много чего чудесного есть в горьком городе; всего не упомнишь.
Витькину мать убили в пьяной драке. Кто убил? Отец молчал, кто. Никогда не говорил. А Витька не спрашивал. Он запомнил: отец сидит за столом, ночью, стол устелен клетчатой клеенкой, на столе синяя солонка, в ней белая соль; синий коробок спичек, открытый, и там одна спичка; кусок мыла, голый, без обертки; горбушка ржаного хлеба; нож с рукоятью, обмотанной изоляционной лентой; пустая бутылка с надписью: «ВОДКА МОСКОВСКАЯ». А еще – топор.
Перед человеком лежит топор. И человек глядит на топор.
Витька думает: вот мыло, мыть грязь лица.
Вот соль, хлеб посолить. Соленым хлебом хорошо водку закусывать. Да водки нет. Всю отец выпил. И не захмелел, вот что хитро. Отец проводит заскорузлым ржавым пальцем по чистому, как зеркало, треугольному топору. Топор серебряно светится.
Витька думает: чью-то жизнь хочет отец своровать! Петуху голову отрубить? Нет у них петуха. На врага напасть? Где он, враг? А может, отец жизнь свою хочет украсть?
Смерть своровать он хочет, Витька. Смерть. Да смерть своровать – у него не хватит ума.
Дивный незримый хор поет вокруг Витьки: «Беги! Беги!»
Медленно, тяжко оглядывается отец. Вылавливает из тьмы Витькино лицо, Витькины глаза. Глаза в глаза. Вспышка. Насмешка. Оскал. Отец, ты только притворяешься пьяным. Ты трезв как стеклышко, и ты все понимаешь.
