– Я – Мерилин Монро! Я выпила таблетки! Целый пузырек таблеток! Они сильнодействующие! Мне кричат: ты себя убила! Ну и что! Люди людей убивают, а нам и телят не велят! Я Мерилин! Гляди, какая я красивая!
Комок из дергающихся головы, шеи, худых рук и ног выпрямился, стал обезумевшей девчонкой, тапки полетели в стороны, она стала срывать с себя халат, чулочки, сорочку, лифчик, трусики. Беньямин отвел взгляд от нагой, дрожащей юной плоти.
Рука сама легла на ее пылающую голову, на темя.
– Милая… Ты оденься. Негоже так. Глядят на тебя.
– Меня родители бросили! Я таблетки – в аптеке купила! А чтобы купить – деньги украла! Меня в тюрягу не посадили, потому что невменяемая!
Старуха-ворона пошарила в тумбочке. Вытащила яблоко. Проскрипела:
– Нож у кого есть?!
Очковая кобра затряслась в мелком диком хохоте:
– У кого он есть?! Нашли бы – казнили! Сто сеансов тока!
Голая девчонка мгновенно обернулась, сунула руку под подушку. Бросила Старухе перочинный ножик, и Старуха его поймала.
– На! Подавись! Зарежь себя!
Кобра снова громко фыркнула.
– Таким ножом и воробья не убьешь! Разве только соловья!
Обернулась к Синичке.
– Спой, соловушка! Для нашего гостя – спой!
Синичка сложила руки ангельски. Завела песню.
– Ах, зачем эта ночь… так была хороша! Не болела бы грудь… не страдала б душа!
Беньямин искал взглядом Маниту. Маниты нигде не было.
– Полюбил я ее… полюбил горячо! А она на любо-о-о-о-овь! Смотрит та-а-а-ак холодно!
– Товарищи женщины. А вот это чья койка пустая?
Он прекрасно знал, чья.
– А! Это Манитина!
– А где она сама?
– А тебе зачем знать-то, дедок?
Беньямин решил не кривить душой.
– Я пришел душу ее спасать.
Обритая Саломея зашлась в лютом смехе. Щербатые зубы торчали туда-сюда. На бритой долыса голове уже отрос хилый цыплячий пушок. Над верхней губой с трудом заживал шрам от пореза бритвенным лезвием: вспух, загноился.
– Душу? Ах, добренький какой! Нам тут и без тебя души спасают. Так спасают, что, наверное, не выберемся отсюда. Мы ж все уже не можем жить среди людей, ты понял, дед?!
– И никто не вида-а-ал… как я в церкви стоя-а-а-а-ал…
– Вали-ка ты отсюда, благотворитель! Иди лучше нашего доктора Сура полечи! Или этого, дылду, Боланда! Здесь человек – только тетка, что уборную метет! Тетя Гланя! Да еще одна нянечка, Анна Иванна! А все остальные – знаешь кто?! Сказать?!
– Прислонившись к стене… безутешно рыда-а-а-ал!..
Дверь открылась. Вдвинулась каталка. Прогрохотала к пустой койке. С каталки сгружали бревно. Бревно было крепко-накрепко перевязано рукавами смирительной рубахи, как толстыми гигантскими бинтами. Человечье бревно положили на кровать. Одеялом укрывать не стали. Санитары с грохотом укатили каталку. Ни слова не проронили. Ничего не объяснили. Кому тут объяснять? Психи и есть психи. Безмозглые скоты.
Беньямин сделал шаг. Потом другой. Потом третий.
Он шел к Манитиной койке, как по болоту.
Вытаскивая ноги из тины. Из гибельной жижи.
И опять ставя в плывун, в топкую грязь.
Подошел. Имел мужество смотреть. Смотрел. Нашел волю осознать.
Осознал. Женщину привезли после процедуры ЭСТ.
Как здесь попросту говорили, после тока.
Значит, и ее. Значит, и ей. Всем хлебнуть. Никто не отвертится.
Беньямин воздел руку, и она обратилась в луч. В свет. Луч ударил косо и вверх. В трещиноватый потолок. Он силой мысли велел лучу опуститься; и он опустился вниз. Луч нашел лицо женщины. Оно выпрастывалось из кокона страшных бинтов. Вся голова обмотана. Замотана толсто, намертво. Зачем? Не его ума дело. У него давно нет ума. Как у всех них. Надо спешить. Душа, подожженная током, может покинуть тело.
Луч светил Маните прямо в лицо. Веки не дрогнули. Она лежала, завернутая в тугие полосы белых и серых тканей, тихо, мирно и покойно. Луч дрогнул и пополз справа налево по груди женщины. Потом воткнулся в лоб и пополз вниз, по грудной кости, до живота. Остановился. Пятно света заплясало на плотно сомкнутых губах потерявшей сознание.
– Живый в помощи Вышняго…
– Так к чему ж мне страдать!.. для чего же мне жи-и-ить!..
– В крови Бога небеснаго водворится…
– Коль ее злой судьбой… не дано мне… любить…
А че ж она вся перевязанная? А пес ее знает, Саломея. Думаю так, билась она там у них, вырывалась, и горшок весь разбила к шутам. Да, поколотилась, видать, бабенка. Ну с ними разве справишься. Мы никто не справимся. А ты че, тоже хочешь справиться? Не, я не хочу справиться. Ну вот и я не хочу! Видишь, что выходит-то! Теперь она в этих бинтах… и с ложечки кормить… небось нас же и заставят… кого же еще…
– Не дано мне-е-е-е!.. любить…
Беньямин теперь каждый день приходил в девятую палату: Маниту кормить. Он, глубоко и тяжело вздохнув, придвигал стул, усаживался напротив Манитиной головы, крепко брал в руки алюминиевую миску – фаянсовыми тарелками в больнице старались не пользоваться, больные то и дело ими бросались и били их, а миска – та любой удар выдерживала, хоть об стену, хоть об пол, хоть о железную спинку койки, – зачерпывал ложкой еду и подносил ко рту Маниты.
