Мы сидели с Марсом и его женой в их загородном доме. Шила со мной не поехала. С некоторых пор она начала избегать встреч с Марсом, ссылаясь на разные обстоятельства. Хозяева сделали вид, что расстроились, но потом привыкли ко мне одинокому: сначала было вино с мясом на костре, потом чай с плюшками и футболом дома. Марс, как сосуд, наполовину наполненный вином, говорил громче и больше всех. Футбольное поле служило фоном к его дебатам, словно это его на трибуне поддерживала толпа. Мы с Викой то и дело переглядывались, после очередной не всегда уместной остроты Марса. Смех уже не лез в рот. Марс веселил сам себя, ему было с нами скучно, он пил, будто это могло как-то развеселить его, он много говорил, будто это могло развеселить нас. Он замолкал, только когда острые моменты возникали у ворот. Алкоголь уносил Марса все дальше от нас, оттолкнувшись от спорта и политики, он начал развивать тему высокой любви на собственном примере:
— О сексе я знаю не так уж и много, то, что заниматься им приятно, но небезопасно.
— Начинается, давайте о сексе без меня, — собирала Вика лишнюю посуду со стола.
— Как же о сексе без женщин? — засмеялся Марс.
— Тише. Пойду уложу малыша. — Вика ушла наверх укладывать малыша.
Едва футбол закончился, Марс переключил программу. Там шли трейлеры с гуманитарной помощью, будто трейлеры к новому фильму о милосердии и сострадании.
— Так вот, — вспомнил Марс, на чем остановилась его философия. — То, что дети рождаются из капусты, я услышал еще в детстве, но только сейчас понял, о чем говорили взрослые. Без капусты какие дети! Именно, бедные, голодные и несчастные. Когда в семье нехватка, дети начинают радоваться не чувствам, а вещам. Отсюда и меркантильность, и мелочность. Возможно поэтому наперекор судьбе с сексом я вел себя бесцеремонно, и ребенок, зачатый в лучших традициях страсти, заставил меня церемонию эту осуществить. Технически это был брак по залету, и можно было продолжить, сказав, что я долетался… или она. Мы ставили опыты друг на друге. А дети — они подопытные своих родителей. Ведь так? — обращался ко мне Марс. Я уже не понимал, ретушировал ли он события на экране или высказывал что-то свое свежеиспеченное.
— Ты в личном или в общественном? — кивнул я ему на экран.
— Да какая разница. Дети — они всегда дети, будь то страны, будь то ясли. — Марс был пьян, это было заметно по развязанному языку, который то и дело терял и путал гласные и согласные, а вместе с ними и нить разговора. Хотя я всем сердцем пытался его понять.
Я переживал свое, прораставшее во мне чувство отцовства.
— Спит, — приложил я ладонь Шиле к животу.
— Конечно, спит, не буди его.
— Не буду, — поставил я ударение на последний слог и вспомнил, как перестукивался с малышом вчера, будто через стенку с осужденным на девять месяцев без права переписки, без прогулок, без света. «Какую же надо иметь психику, чтобы выдержать такой кошмар». Я начал понимать, почему дети плачут, стоило им только выбраться на свободу. Их переполняли пережитые в застенках эмоции. Космонавтик в темном вакууме сырой галактики, связанный лишь пуповиной со своей станцией. «Сегодня снова взорвался ракетоноситель на старте, он должен был доставить еду космонавтам. Те, брошенные на произвол орбиты, испытывали судьбу и голод, перейдя на режим жесткой экономии. Надо будет сегодня заехать на рынок, купить мяса и орехов для станции, для нашего космонавтика». Станция спала. «Констанция», — промелькнули в моей голове Дюма и тройка его мушкетеров, которую гнал д’Артаньян, подстегивая зажатым в руке колье. Моя рука поднялась от живота к шее Шилы и нащупала цепочку. «Подвески на месте».
— В гости хочу. Почему нас никто не зовет в гости? — пробурчала сонно Шила.
— Не жалеют, не зовут, не плачут, — изменил я немного известные слова.
— Только что подумала то же самое.
— Они меня теперь боятся. А ты не пьешь. — Какой от нас прок. — Марс, кстати, приглашал нас к себе за город.
— К Марсу не хочу. У Марса я уже была.
Артур не придал значения словам. Ладонь его остановилась между шеей жены и ее налившейся грудью, до сна уже было рукой подать.
— Может, в шахматы сыграем? — поднялся Марс из кресла, подошел к серванту. И, не слушая меня, достал доску, высыпал фигуры на стол. Стал расставлять себе белые: — Дети — они наши подопытные, а подопытные всегда пользуются чужим опытом, боясь совершать свои ошибки. И пользуясь им, этим чужим опытом тех самых других людей, передают его следующим. Сначала ты входишь в их мир, в их затхлую квартирку, заваленную делами, которые начаты и брошены, знакомствами случайными и выгодными, связями, которые тут и там сползают лианами с полок и ниш, потом идешь дальше. Воздух тяжелый, он проводит тебя на кухню, где куча гниющей посуды, на жирной скатерти стаканчик настойки из полыни ошибок, трудных и потных желез трудолюбия, на стене, как реликвия, грабли. Айда, наступай, пока есть силы, здоровье и вера в светлое будущее.
— Не боишься проиграть? — ничего не понял я из этого красивого монолога.
— Кто, я? Тебе — нет. Ты же лучше меня играешь.
— Да ладно тебе.
