— Не сладко. Я хотела сказать, что с сахаром в крови все нормально, — открыла она дверцу авто и нырнула вовнутрь. Я тоже юркнул в машину.
— В моей в такую погоду его точно не хватает, — завел я двигатель, вместе с ним из динамиков вырвался какой-то хит девяностых. Что отбросило меня в детство, на дискотеку в школьной столовой.
— Мы едем?
— Да, куда?
— Давай в магазин.
— За сахаром? — засмеялся я.
Город, как на купюре в пятьдесят рублей, он в синеве тумана. Смотрю на биржу, на полтинник, снова на биржу, что-то здесь неправильно, возможно, инфляция внесла свои коррективы, чего-то здесь уже не хватает. Золотого запаса, который подтвердил бы его пятидесятицелковую силу. Биржа смотрится на ней уже нелепо, на вес полтинник теперь — это бутылка пива, а, может, и того меньше, солод тоже накрывает инфляция, тот в свою очередь накрывает меня. Внизу хлюпает вода. Темный, вонючий проход со сточной канавой. Люди вынесены на задворки. Офисы и кафе. Взгляд падает с окна и разбивается на множество прекрасных зданий, он теряется, пытаясь ухватиться за барокко, повис на купидоне, который сделал вид, что не заметил, только поправил свой колчан со стрелами. Стрелы — это потенция для свершения подвигов, а колчан — это женщина, которая на них вдохновляет.
20:15. Шила прекрасно опаздывала. Легкой походкой. Я любовался.
Она застегнула свой рот на красную молнию и убрала помаду в сумочку. Это был знак, что целоваться она больше не хочет. Я для пущей надежности накинул ей поцелуем замок, едва коснувшись. Сильно пахло спелой клубникой. Губы. Какое выразительное оружие: синтаксис, риторика и даже сольфеджио. Даже несмотря на то что улица была сыра и капало сверху, будто на крыше начал таять снег и она потекла. Вспомнилась ванна, где Шила очень любит петь, лежа в пене. Когда грудь вырывается из теплой пучины ее молодого тела. Еще один поцелуй, и затвердею. Давно я не ел клубничное варенье. С маргарином. Губы и помада давно уже стали чем-то одним, как бутер и брод. Ешь, раз голодный.
— Пойдем уже, — вырвалась она из моих сухих губ.
— Подожди, я еще не все сказал, — снова впился я в ее розу и мысленно вернулся в ванную. Откуда я понес ее на руках в спальню. Там Шилу оглушил свет, она встала на ноги и, скинув хлопчатобумажный футляр, всей своей гитарой потянулась ко мне. Что оставалось делать? Я сыграл. Я знал этот инструмент, хотя никогда не считал себя мастером игры. Так, несколько переборов, несколько аккордов. Дворовые сиротские песни, что с меня взять. О сексе никогда не говорили, как об искусстве. Два года музыкальной школы — и иди играй, пой на улице чужие песни, учись дальше, чтобы потом петь свои. «Мальчик, мальчик, — вспомнил я гитариста у метро. — Я не кинул сегодня ничего в твой футляр, а знаешь, почему? Больше ни купюры, пока ты не споешь своих песен». Но главное все же оказывалось петь своим, а точнее, своей. Я пел.
Инструмент был настроен отменно. С некоторыми еще приходилось возиться, эта гитара — нет. Когда-то я возомнил себя музыкантом, для храбрости впервые взяв ее на колени. Чтобы пустить пыль в глаза, преувеличить опыт свой в этом деле. Та гитара была такая же деревянная, как и я. Не гитары, а балалайки. С Шилой я возомнил себя музыкантом, по-настоящему, что даже поверил сам, хотя на самом деле служил расческой ее распущенным струнам души. Ее нисколько не смущало, что выходила она из себя в чем мать родила. Чтобы уже не тратить время на одежду.
«Это была провокация. Ты — провокаторша», — стонал я про себя.
— Как ты думаешь, что-нибудь получится сегодня?
— Конечно, я чувствую, как твоя хромосома хромает ко мне в недра.
— Ура.
— Если завтра будет солнце, я подарю тебе велосипед.
— А если нет?
— Тогда ты мне — машину.
— Зачем тебе машина?
— Я начала ненавидеть людей.
— В смысле?
— Ты не поймешь, ты давно уже не ездил в метро. Каждое утро будто тело вставляешь в тиски.
— Беременным нельзя ездить в метро.
— Я уже не беременна.
— Как?
— Так. Так бывает.
— Черт!
— Хватит чертить на своем лице скорбь.
— Что теперь делать?
— Детей.
Я очнулся от воспоминаний, когда Шила под руку уже подводила меня к кафе, рассказывая по пути о филологических буднях.
Утро началось в 5:55, три пятерки, как в дневнике красным, только никто не похвалит. В «Пятерочку» тоже было рано, хотя после вчерашнего выпить уже хотелось. С тобой нелегко, а без тебя тянет выпить. Выпить — значит задвинуть часть проблем. Которые выпячивались, словно живот или позвоночник после сорока, все дело было в том, что давили не только свои, приходилось все время таскать на себе и государственный геополитический столб атмосферный. Столб, который давил на каждого из нас и падал, словно Пизанская башня, норовя накрыть наше благосостояние. «Хорошую башню Пизанской бы не назвали». Но мы не сдавались, мы держали, сдерживали натиск обстоятельств внутренних и внешних. Мы пытались демонстрировать свой позитив. Как вечный плюс, который надо было поднять на Голгофу. Настроение.
