Человек достиг того развития, когда он может, но все еще никак не хотел понять, что прежде всего он землянин, а уж потом русский, американец, немец или француз, он безграничен сам по себе, как и мир, в котором родился, что воевать — это вчерашний день, это история (и эта уже тоже перезагружена, кому как было удобно), и это интеллектуально старо. Надо удалить чипы из многоядерных голов тех чинов, которые еще пытаются заработать на этом деньги, имидж, власть. Их в инфекционное отделение, лечить вирус милитаризма, флешку воткнуть другую, с программой на разоружение. Оторвать от кормушки, посадить на диету. Посадить — подходящий глагол. Пусть созерцают и ведут здоровый образ жизни.
Далеким мерцающим костром горела в небе звезда, я же словно спустился в лес в поиске дров, костер почти догорел. У кострища все еще теплился запах жареного мяса. Во дворе трава, на траве роса и дрова. Я кинул в угли пару щепок, найденных рядом, будто приманку для ловли огня, тот не обратил внимания. Я зашел в прихожую дома, где дежурно мерцала желтая лампа, нашел там на полке газету. Словно привыкшие к ранним пробежкам, едва увидев текст, глаза побежали по строчкам. Будто не текст это был, а стадион. Газета трещала по швам от новостей, те, в свою очередь, пропахли санкциями из-за полуроссийского полуострова. От газет, сколько я себя помню, всегда несло типографией, костром и войной. Всякой газетенке хотелось разжечь пламя (я тоже хотел разжечь огонь), и вовсе не из пресловутой «Искры», искры повсюду, сыплются прямо из глаз (стоит только даже коротко замкнуться на ком-нибудь, и пропал). Будь мы немного искреннее, прикуривали бы глазами, как та девочка «Воспламеняющая взглядом» по Кингу. Она была слишком искренней. Я смял популярное чтиво и поспешил к увядающему огню. Бумага моментально была съедена пламенем. Подбросил еще немного дров посерьезней. Я смотрел на костер, он на меня любопытно. Он моргал беспрестанно, словно дразнил, как испорченный светофор, переключаясь с красного на желтый и снова на красный, не давая мне переключиться на что-то другое, «никаких зеленых, стоять здесь», словно кто-то важный ехал по трассе, как этим утром, когда я застрял в пробке кортежа с мигалками. В этот момент никто не мог двигаться, кроме него. Огонь любил меня страстно, я кормил его ветошью. Я боялся, одергивая руки, его языки лезли их целовать, но секс был бы лишним в этой дружбе.
— Не сходи с ума, там одиноко, — начала повторять в бульоне рассвета какая-то заботливая птица.
— Время не подскажете? Хотя бы примерно.
— Если только примерно…
— Не томите.
— Вторник.
Два раза прокричала громко птица. Я остался ей благодарен за этот короткий диалог, который означал, что еще одна, наконец, ночь сдалась дню.
«Вторник — как второй мужчина: появляется для того, чтобы быстрее забыть понедельник», — улыбался ей кофе из чашки. Глядя на эту улыбку, девушка понимала, что умение радоваться жизни — самое необходимое из всех. Никто не сможет этому научить, только сама себя. «Ему было проще, он был любовником, а я любила. Иногда мне хотелось оставить ему на шее засос, чтобы остальные женщины видели, что занято, что мое, что заГублено». «Любовник, кто бы мог подумать, у меня. Чем чаще я мысленно выставляла его за дверь, тем тяжелее был его чемодан, набитый моей любовью».
— Поднимите мне веки! — произнес он сквозь сон.
— Похоже на рекламу салона красоты.
— С немудреным названием «Вий».
Я попыталась поднять ему одно веко. На меня посмотрел круглый, как циферблат, белый зрачок:
— Время не подскажете?
— Зачем вам? Будьте лучше счастливы, — опустила обратно.
— С такими снами куда уж.
— А что тебе снилось?
— Будущее. Несчастное какое-то. Пасмурное.
— Да. Счастливые люди, как правило, не знают, что будет завтра, и как правило номер два — не зацикливаются на том, что было вчера. Неужели тебе надоело быть счастливым?
— Для счастья мне не хватает кофе. Кофе будет? — открыл он глаза и увидел Шилу.
— Кофе будит, если хороший.
— Ну, и? Не вижу действий. Я вижу, девушка чем-то взволнована. Дай я приласкаю твои мысли.
— Что могло бы случиться сегодня, начни я день не с кофе, а с шампанского.
— Не знаю.
— Вот и я не знаю. Семь утра. Встаю ради чашки кофе, а потом не замечаю, как день прошел. И так каждое утро. Где все самое потрясающее, ради чего мы родились? Сколько можно ждать?
— Самое потрясающее случается, когда ты этого не ждешь, и уж тем более не стоишь за этим в очереди.
— Ты сейчас в какой очереди? — поцеловала его Шила в волосатую грудь.
— За шампанским. Что у нас есть к шампанскому?
— Ванна.
— Сейчас наберу.
— Не, чуть позже, когда я доеду до работы. Мне уже бежать надо.
— Что, даже чаю не выпьешь?
— Я в девять утра должна уже работать.
— Что за глаголы «должна», «работать»?
— В данном случае это не глаголы, это форма существования.
— Что за форма такая? Надо ее скидывать скорее.
— Я бы с радостью, но как?
— Я тебе помогу.
— От тебя дождешься. Семь пятнадцать утра, а меня еще никто не поцеловал.
— Ты чего кричишь? — толкнула меня в постели жена.
