«А может быть, кто-то просто крутит ручку приемника, микроволновки или плиты, выбирая наиболее выгодный для тебя режим. И мы ускоряемся, накаляемся, останавливаемся или замедляем ход», — вдруг кончилась песня и началась реклама. Машина уткнулась в небольшой затор перед перекрестком, Марс общался с Артуром в своей голове:
«Теперь ты понимаешь, почему люди так не любят понедельники? Потому что надо идти на работу. Работа тоже хороша, она знает, что ты у нее в постоянном долгу. Конечно, там есть кое-какие льготы: байки из склепа, кофе из автомата. Да, именно зернами она тебя и расстреливает, не смертельно, конечно. Так, чтобы ты мог исполнять те самые функции, за которые тебе платят. Очень трудно смириться с тем, что ты в данный момент просто польза. С большой ли буквы или даже по имени-отчеству. Гордость до пятницы можно зачехлить. Пусть она твердит тебе постоянно, как мантру: очень важно кому-нибудь принадлежать, но так, чтобы не использовали. Гордости проще, у нее нет ни детей, ни жены, ни вредных привычек. Она, прекрасная неприступная женщина, в чехле до пятницы. В пятницу можно зайти в бар и распаковать, пусть куражится, пусть пригласит на танец твою душу и танцует два дня и две ночи напролет. А там воскресенье. Ты спросишь себя:
— Воскресенье, какой прекрасный день начать новую жизнь.
— Может, все же в понедельник? — скажет тебе внутренний голос.
— В понедельник я работаю.
— Кажется, я начал понимать, я понимаю, почему люди так не любят понедельники».
«Да ни черта ты не понимаешь. Понедельник — это ты!» — кричало немое лицо Марса.
— Главное, дотянуть до пятницы, потом до отпуска, до дачи, до моря. Ты тянешь, не понимая, что самое потрясающее случается, когда ты этого не ждешь и уж тем более не стоишь за этим в очереди.
Говорить с Артуром было не о чем. Вот так поживешь с человеком два дня, а говорить уже не о чем. Что случилось? Неужели мы настолько стали другими? Нет, люди не меняются, просто между ними появляются другие, только одни протискиваются, как в тесном автобусе, что тебе вовсе становится нечем дышать, а других ты сам ставишь перед собой, чтобы только больше не видеть никого. Он поставил Шилу».
Придя в офис компании, Марс налил себе воды и взял свежий журнал, до медкомиссии перед вылетом было еще время, руки начали перебирать страницы. С середины на меня смотрело умное лицо, поблескивая глянцем очков. Статья известного писателя, который в очередной раз забрался в шкаф своих воспоминаний, скелетов там уже не осталось, они разбежались по другим его творениям. Он пытался найти одежку, которую можно было бы надеть на сегодня. Получалось в обтяжку. «Потолстел», — мелькнуло у того в голове. Все понимали это, что перо его уже не то, что тексты стали похожи один на другой, что последнее написано будто ногой, но надо заметить, его ногой, однако бизнес есть бизнес. Чем отличается хороший бизнесмен от плохого: плохой может продать все, а хороший все и с прибылью. Он упорно пытался продать нам поношенные воспоминания, в которых ему было хорошо, ему хотелось жить там, а получать за это здесь. Склонность писателей ворошить историю, придавая ей художественный вкус. Удобный прием, но сделать это вкусно удавалось единицам, большинство же просто ворошили гнездо в надежде найти яйцо. Оливье хорош до тех пор, пока не попадется какая-то скорлупа. Схема была проста — они вводили в историю сыворотку своих героев, себя, своих друзей и врагов, но порой и она давала сбой — тем трудно прижиться, у истории отторжение, и это чувствуется уже с первых строчек на их шитых черными нитками по белому опусах. Они пытались поставить историю в свою рамку, тяжелую и причудливую, чтобы продать дороже. Я еще раз посмотрел в глаза писателя, переворачивая страницу, тот уже снял очки (глянец не отсвечивал), пустота, и перелистнул страницу. После статьи был кроссворд. Я разгадал несколько слов и ощутил себя умником. Но ненадолго. Далее математик прикидывался простачком (одни из кожи лезут, чтобы выглядеть умнее, другие не хотят выделяться на их фоне, чтобы не нервировать), хотя понятно, что он мыслил другими измерениями, не так как мы, линейно, ему с простыми нашими линейными мозгами было, мягко говоря, сонно. Его взгляды уже были на пути к Марсу как минимум, одно уравнение не давало ему покоя, нет, не уравнение в правах и доходах всех и вся, в уравнении пространства до безграничного, до недосягаемого, до уравнения тела с мыслью о возможности перемещаться в пространстве и во времени из прошлого в будущее и обратно. Всего несколько формул, и это станет возможно, он менял решетку мышления масс, а на формуле, как на качелях, качалось его местоимение, единственное Х смущало гения: Х он и в космосе Х, члену Академии наук необходимо было опровергнуть эту аксиому.
