Влада касается облезших плеч (они руки Родена) мальчика-острова, подползает под него, размыкая колени. Завязки бикини расходятся под пальцами «идеального» с лёгкостью, точно расплетённая фенечка из ниток мулине.
Мальчик трахает её небрежно, маетно, потому что она улетает завтра.
А что сегодня… сегодня они уже на разных плоскостях и широтах.
Он трогает языком колечко на правом соске Влады, потом ни с того ни с сего говорит, что нужно проколоть второй для симметрии. И они вообще больше говорят, чем ебутся; его слова заполняют её всю, его член только наполовину.
Всё это настолько неправильно, что впору задуматься о родстве душ.
Но их души сейчас потные, взмыленные и отдают серой. Дьяволы пахнут серой.
Он стреляет ей в живот оргазмом. Она пуста.
Вот дьявол!
***
Влада ошпарена золочёным загаром, а они бледные, отзимовавшие.
У них в дневниках проставлены оценки за четверть; все до одной.
Они спрашивают её о болезни, которая так «по-индийски» обуглила кожу рук, что на ней расцвели лотосы, и завитки узоров скрутились улиточьими панцирями. Эти руки показывают «fuck you» и обнимают Петьку; он, как и все, пришёл увидеть «диковинную зверушку», но она не настолько диковина, чтобы не назвать её «Владик».
В кабинете химии пахнет опытами и опытным мужчиной.
Мирон Дмитриевич не поворачивается к ней, когда она заходит. Он расставляет колбы и остальную дрянь по деревянным ящикам; Влада на миг задумывается, насколько они прочны, даже мысленно прикасается к сучковатым поддонам.
— Какая у Вас была причина выдернуть меня из мест столь отдалённых, что даже Васко-да-Гама не сразу их нашёл.
Даня в начале четверти раздал всем учителям белые конверты с доходчивыми просьбами не беспокоить его сестру до окончания ЕГЭ; просьбы благодарно шуршали новенькими долларовыми банкнотами меж пальцев.
Так можно, если совсем не в моготу существовать в городе.
— Ты не аттестована по моему предмету.
А ему, какого чёрта вздёрнулось тормошить её в гамаке.
— Когда можно пересдать? — Владе не хочется припираться с тем, кто когда-то заставил её подчиниться;, а вдруг снова…
Ну, уж нет. У неё каникулы.
— Сегодня можно сдать, — он поворачивается к ней и смотрит прямо в краешки её разъехавшихся губ. Его взгляд по-учительски безразличен. С самого начала бы так.
— Можно листок бумаги и задание? — Влада подходит ближе к Мирону. Их разделяет стол. В точности как в ту ночь.
— Мы оба знаем, что ты не сделаешь ни одной лабораторной работы, — он становится мягче, будто бы одним своим присутствием девушка, заставляющая биться во внутренних истериках взрослого, состоявшегося мужчину, докапывается до центра мякоти.
— Оставь надежду всяк сюда входящий?
— Только ты не успеваешь по моему предмету, Александрова, — деловитый тон разбавляет минутную расслабленность обоих.
— Девочки текут при одном твоём виде, а парни просто списывают у них, пока те текут. Я же в коллективной течке не принимаю участия, вот ты и бесишься.
— Тебе напомнить о твоих еженочных…
— Стоп.
— Давай сюда дневник, — протягивает ей руку навстречу. — Я просто хотел увидеть тебя.
Они обманывают время. Они возвращаются в его спальню, где он почти назвал её любимой женщиной. Почти. По-ч-ти.
— У меня нет его с собой, — она вкладывает свою ладонь в его руку. Зачем-то. И этот жест интимнее всех их сексов.
— Вот с тобой всегда так.
— Он в учительской.
Это она в учительской (ом) сердце.
Но больше никаких «безумных» с его губ.
Они выкурят по сигарете (она не назовёт его «блядью», он тоже), его под окнами школы будет дожидаться апельсиновая девушка (они всё-таки…), её — Даня и Петька (им много надо о чём…). Они попрощаются друзьями.
========== Часть X. ==========
Влада и Петька сидят на подоконнике одного из серии домов, что решено снести со дня на день.
Пятиэтажка не шаткая, крепкая, но насквозь пропахшая завакуумированной гнилью и сыростью, и потрескавшаяся, как посмертная маска неизвестного поэта.
Когда-то здесь жила баба Вера — сухонькая и сморщенная, словно забытое яблоко (таких куча валялось под яблоней номер восемь; бесконечность, поддавшаяся времени и смерти). Баба Вера покупала им дешёвенькие конфеты и просила читать «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына каждую пятницу. Она позволяла им перекантовываться в её однокомнатной квартирёнке, когда те сбегали из дома, возомнив себя независимыми путешественниками; все путешествия ограничивались её квартирой. Они любили её просто потому что она была… Однажды в старческих бреднях старушка попросила прийти в этот дом, когда кто-нибудь из них женится/выйдет замуж.
Об этом пожелании первой обмолвилась Влада накануне свадьбы Никонова.
И вот они здесь. В лёгкие ссыпаются серо-зелёные пары прения и сигаретные смолы, вместо благодати, о которой, наверняка, бредила баба Вера.
Майское солнце созревает ровно по полудню, обдавая лица зноем. Сухой ветер влетает бумажным змеем в дом, приподнимает мятые края сарафана Влады, треплет не разглаженный ворот свободной рубашки Петьки.
