– Не знаю, – наконец ответил он, пожав
– Пожалуй,
После чего две ящерицы в молчании вернулись на свой камень, нагретый солнцем. Анне казалось, что им нужно разогреть кровь до нужной температуры, чтобы функционировать.
Анна расплатилась своей новой картой Visa. Путешествие добавило к сумме ее долга примерно тысячу восемьсот долларов, может, чуть меньше. Вместе с кредитом на обучение выходило почти двадцать пять тысяч. Она хотела выпуститься, чтобы устроиться на работу, не приносившую дохода. Бездоходная, должно быть, ее второе имя.
После того как они вернулись в Нью-Йорк, однажды днем она застала Берта дома на кухне; дома он бывал редко, много работал – сейчас он перекладывал тарелки в посудомоечной машине. Вид у него был остервенелый. Он был вне себя от злости.
– Ты их как подковы с сорока футов сюда мечешь, что ли?[90] – проворчал он, с грохотом заталкивая поддон внутрь.
– Неужели ты так из-за этого злишься? Тебя постоянно нет дома, а когда ты появляешься, что само по себе великая редкость, тебя только это заботит? Да что с тобой не так?
Скоро она поняла, что с ним не так. Моногамия, домашние дела и интрижки на стороне. Она выяснила (было несложно после нескольких подозрительных случаев и пары дней болезненного мочеиспускания), что он беспрестанно (опять никакой разницы) ей изменял. Через двадцать три месяца она его вышвырнула.
– Мы можем это преодолеть. Я не хочу разводиться, – говорил он.
– Конечно, не хочешь. Это
– Не надо…
– Надо! Надо! Дай договорить! Отношения двух людей – это труд. Ты в этом ни хуя не шаришь. Это было очевидно – я начала понимать, что у нас за отношения, понимать, что ты этого не понимаешь или не хочешь понять. Я думала – он поменяется! Нет, ты не изменишься. Ну и ладно. Не знаю, сколько еще я бы смогла выдержать. Чем быстрее мы с этим покончим, тем лучше. Найди себе кого-то, кому так же важна показуха, символы и ярлыки, как и тебе. Жену-трофей. Правда, зарабатывать тебе придется побольше, но все впереди. Так что выметайся – и вперед, на поиски.
– Сука ты, – сказал он. Больше он ничего не говорил, просто смотрел на нее и весь кипел от злобы.
Смотрел и смотрел. Бывают в жизни моменты, когда мужчины тебя пугают: это был один из них. Наконец он встал, схватил куртку с ключами и хлопнул дверью.
Когда он забрал все свои вещи, она сделала перестановку, чтобы вернуть ощущение, что квартира принадлежит только ей, и стала спать с одним из его коллег. Ей очень этого хотелось. Милый парень, исключительно красивый, по обмену из Италии. Долго это не продлилось, всего несколько недель.
– Мне не по себе, знаешь, – сказал он как-то, неопределенно махнув рукой. – От того, как мы поступаем.
– Ой, все.
Если бы она знала кого-то, кому можно было довериться, то с удовольствием заказала бы серию фотографий в постели с этим итальянцем.
– Было бы здорово сняться вот так. Я бы их ему отправила.
– Господи, прошу, не надо. Ты этого не сделаешь.
– Видишь камеру?
Он так и подскочил на кровати, посмотрел направо, налево, потом на потолок. Она засмеялась. Он плюхнулся обратно в кровать.
В последний раз она виделась с Бертом возле здания суда, у стены Серры[91] на площади Фоли, он посмотрел на нее и сказал:
– Знаешь, мне очень жаль.
– Отлично, спасибо. Может, когда-нибудь ты изменишься. Но ни один брак не выживет, пока один сидит и ждет, когда же
Она срывалась на крик, нет, не так: почти что сорвалась, но сумела сдержаться.
– В любом случае спасибо. Всего тебе хорошего.
Конечно, ей было интересно, как там дела у Джорджа. Она слышала о его помолвке, сейчас, должно быть, они уже поженились. С Мариной. Совсем как с лодочной мастерской. Забавно.
Спустя девять месяцев и две недели Джордж уволился с должности корреспондента на общественном радио. Место было унылое, безрадостное, и все соперничали меж собой, хотя состязаться было не за что, и он устал безнадежно пытаться впихнуть невпихуемые новости в шестиминутные новостные выпуски. Начальство, в свою очередь, устало от его усталости, позволив ему пополнить ряды безработных.
