Кусочки розового и пурпурного атласа и шелковый шнурок — вот, что представляла собой эта чертова штуковина. У него не было никаких сомнений в том, что она сделала его сама; кусочки ткани были разрисованы вручную. Он просто хотел, чтобы ткани было больше — пока не повернул ее в своих объятьях и не скользнул руками по ее обнаженной спине. Ее кожа была гладкой, и мягкой, и теплой, а прикосновения к ней рождали тысячи воспоминаний. Сапожки придавали ей несколько дюймов роста — и она расположилась идеально на уровне его груди.
Притянув ее ближе, он почувствовал, как она расслабилась, как ее руки скользнули на его плечи, и в первый раз за день узел напряжения, сжимавший его сердце в тисках, немного ослаб. Это было опасно — отпускать напряжение, но ради нее он хотел это сделать, ради возможности получить немного ее: немного ее тепла, немного жизни, пульсирующей в ней.
Прижимая ее ближе к себе, он наклонил голову и откинул Никки назад в медленном танце покачивающихся бедер и едва двигающихся ног. Держать ее в объятьях было прекрасно. Если бы выбор был за ним, то он предпочел бы не двигаться вовсе, просто обнимать ее, просто прикасаться к ней, просто уткнуться лицом в изгиб ее шеи, вспоминая.
Но цена сегодняшней ночи — победа, а он хотел выиграть больше, чем просто воспоминания о том, как они занимались любовью. Он хотел потеряться внутри нее. Он хотел ненадолго забыть, кто он, а она была единственной, той единственной, кто мог подарить ему забвение.
Короткая улыбка скривила уголок его рта. Она пахла как Никки и немного краской, словно ее платье еще не до конца высохло. Еще она пахла теплом и сладостью, женщиной. Ее аромат окутал его, проник в поры, наполнил его, и еще один слой напряжения расплавился.
Это поможет. Он, наконец, смог разглядеть путь, ведущий от пропасти. Может быть, все будет хорошо.
Короткий вздох вырвался из его рта, и он поцеловал ее в макушку, потом позволил губам скользнуть ниже: к виску, к щеке, к нежной коже ее шеи. Боже, это было похоже на рай — чувствовать губами мягкость ее кожи, касаться ее и чувствовать ответную дрожь. Он раскрыл рот около ее уха, согревая ее теплом дыхания, осторожно покусывая мочку — позволяя телу рассказать ей о силе своего желания. О силе своей жажды.
Даже в тропической жаре колумбийских джунглей, он чувствовал внутри себя лед. Те последние дни после отъезда Хокинса превратились в ад — настоящий ад, вскоре ставший кошмаром. Тело Джей Ти, упакованное в трупный мешок, отпечаталось в его памяти навсегда. Эта картина преследовала его во сне. Она же поджидала его и на рассвете — но Никки могла спасти его. Он должен был верить в это, верить в нее. У него не осталось ничего, кроме нее.
Он скользнул рукой вниз по ее спине, под платье, прикасаясь к позвонкам, лаская шелковистую кожу, воскрешая в памяти шелковистые изгибы. Дрожь прокатилась по ее телу, и он, полностью осознавая неуместность своих действий, но все же, отвернувшись от толпы, скользнул ладонями вверх и, достигнув грудной клетки, начал ласкать нижнюю часть ее груди большим пальцем.
Она замерла в его объятьях, дыхание ее перехватило. Он перестал притворяться, что пытается танцевать.
— Я скучал по тебе. — Он не боялся рассказать ей так много. — Мне так не хватало тебя, что это причиняло боль. — Он боялся рассказать ей, что боль оставалась до сих пор, что она была повсюду, одновременно в каждой клеточке тела. Он боялся рассказать ей, что, если ей не под силу спасти его, то он будет потерян. Навсегда.
Ее рука сильнее сжала его плечо.
— Я тоже скучала по тебе. — Ее голос был таким тихим, что, не держи он ее в объятьях, не услышал бы этих слов.
Но он все же услышал ее, услышал все возможные причины, по которым ему стоило отдаться желаемому и получить даже больше, чем он рассчитывал.
— Есть здесь место, куда мы можем уйти? — Он не хотел, чтобы в его голосе слышалось отчаяние, но боялся, что так оно и было.
— После шоу? — спросила она, подняв глаза.
Глубоко вздохнув, он бросился в наступление:
— Нет. Сейчас. Я… эх… действительно хочу поцеловать тебя. — Ну это прозвучало не так уж и плохо. Поцелуи — это не так уж и плохо. —
Он не мог винить ее. Умная девушка убежала бы от него так далеко, как только смогла бы. Он был надломлен. Он понимал это и не был уверен, как долго еще сможет скрывать это — а чем дольше они стояли там, тем тяжелее билось его сердце. Что если он все испортил? Господи Иисусе, он даже не был уверен, что сможет самостоятельно вернуться на Стил Стрит. Ему нужна была помощь. Ему нужно было что-то, и он хотел, чтобы этим стала она.
