— Мм, печень, — забавляюсь я, нарочно облизав губы. Вообще-то, я тоже её ненавижу, но ради мелкого издевательства стоит притвориться. — Надо будет приготовить её завтра и накормить тебя.
— Козел.
— Мила! — восклицает бабушка. — Сколько раз можно говорить?
— Я его полтора часа ждала! Уже вахтерша смену закончила, а я все сидела в пустом коридоре и с пустым желудком. Даже булочек в столовой не было!
— Ну, все-все, я понял, что плохой.
— Подхожу к ней и заключаю в объятия. Когда чувствую, что её напряжение постепенно уходит, сжимаю крепче и начинаю чесать темную макушку костяшками пальцев. Мила дергается, вырывается и верещит, как поросенок.
— Детский сад! — говорит бабушка, поставив руки в боки. — Максим!
— Козел! Отпусти меня! Пож-ж-жаа-а-алуйста! Хва-а-атит!
Люблю слушать её смех. Когда Мила была совсем маленькой, я подходил к качающемуся креслу, где она сидела как мышка, и называл пирожком. Щипал за пухлые щечки и изображал всякие рожицы, а она закатывалась в таком смехе, что потом начинала икать. Я чувствовал себя самым крутым старшим братом. А сейчас, почему-то, редко когда могу назвать себя таким.
— Балда ты, Макс, — говорит она мне, опустив глаза на испачканный йогуртом пол. — Будешь продолжать в том же духе, не сделаю себе татушку на шее.
— Мы ведь договорились! — с фальшивым беспокойством восклицаю я.
— Ну, не знаю. Иной раз ты такой противный. Боюсь, что к тому моменту, когда мне исполнится восемнадцать, а это, смею напомнить, будет через четыре месяца, ты так надоешь мне, что я точно откажусь от этой глупой затеи.
Ага, как же!
— Эй! — Поворачиваюсь к ней левым боком и указываю на свою тату на шее. — Это — ты для меня. Ты — мой пульс. И я должен у тебя быть. Мы ведь обещали друг другу.
Мила закатывает глаза и делает вид, что раздумывает.
— Вижу для тебя это очень важно, да? — серьезным тоном спрашивает она. Вот же актриса!
— Еще как, — подыгрываю я. — Ладно. Может, тогда не будем ждать моего совершеннолетия? Поедем на неделе и нарисуем мне твой пульс, м? А то серьезно, ну достал уже своими приколами и вечными придирками. Могу и передумать.
Глубоко вздыхаю и опускаю глаза. Изображаю задумчивость.
— Мм, так ты согласен?
Слабо киваю, словно взвешиваю все «за» и «против»:
— Набить тебе татушку до совершеннолетия?
— Угу. — Вижу, как засветились её глаза. Слишком плохо Мила скрывает свои коварные мыслишки. — Ты ведь взрослый, с твоего согласия мне нарисуют что угодно.
— Тогда ты будешь самой крутой в классе, — говорю я с деланной серьезностью. — Считай: тебе семнадцать, ты в одиннадцатом классе и у тебя татуха на шее. Все станут завидовать.
— Ой, при чем здесь это! Все ведь для тебя. То есть, это значимо для нас.
— Мм…
— Ну, так сделаем?
Улыбаюсь ей и притягиваю к себе. Целую макушку и шепотом говорю:
— Ни. За. Что. Только после совершеннолетия.
Она тут же отталкивает меня и протяжно рычит. А дед громко хлопает в ладоши и поднимает над головой кулаки:
— Есть! Давай, Мила, как вы там говорите… Гони еще одну сотку!
* * *
Мне все не дает покоя её бегающий взгляд. Обычно трещит не умолкая, пока мы едем в город, а тут вдруг молчит, словно мышка. Украдкой поглядываю на нее: прижала к себе дорожную полупустую сумку, задумчиво смотрит в окно…
— Мила, в чем дело?
Поворачивает ко мне голову и часто хлопает ресницами.
— А в чем дело?
— Это я и пытаюсь выяснить. Ты что-то задумала?
— Пф! Что за глупости? — отмахивается она. Лицо заметно порозовело. — Просто думаю о всяком вот и все.
— О чем именно?
— О всяком.
— Ну, о чем конкретно?
Наконец-то, знакомое недовольство!
— Знаешь, иной раз я благодарю бога, что хотя бы мои мысли остаются вне твоих знаний! Иначе бы застрелилась!
— Не преувеличивай, — усмехаюсь я, переключив песню.
— Зачем?! Оставь! Это же Black Bacardi! Я её обожаю!
Возвращаю песню назад и Мила тут же начинает подпевать музыкальной группе.
— Можно вопрос? — вдруг спрашивает она.
— Валяй.
— А у меня когда-нибудь появится золотой билетик?
— Лучше продолжай петь.
— Макс! Тебе сложно ответить что ли?
Сворачиваю в узкий двор цветных многоэтажек, где живет одноклассница Милы. У третьего подъезда останавливаю автомобиль, убавляю звук динамиков и поворачиваюсь к сестре.
— Как долго еще мне выслушивать все это?
— Что — «все это»? — озадаченно спрашивает Мила.
— Не строй из себя дурочку, ладно? Мне осточертело выглядеть идиотом на глазах у бабушки, когда тебе вдруг приходит в голову сказать ей какую-нибудь хрень. Хватит уже говорить об этом, ясно? Не твоего ума дело, что творится в моей личной жизни!
— Поправочка: у тебя нет никакой личной жизни, — вставляет она, махнув указательным пальцем перед моим лицом.
— Повторяю, это не твоего ума дело, Мила, — строго говорю я. — Прекрати строить из себя глупую девчонку!
— А ты перестань вести себя, как идиот! — огрызается Мила. — И это — еще как мое дело! Я просто хочу понять, какой ты там! Что в этих чертовых субботах такого интересного?
— Попридержи язык. Мне двадцать девять лет и я вправе делать то, что посчитаю нужным. А ты ведешь себя, как ребенок, хотя пора бы уже повзрослеть!
