А там, где куркули завелись, всегда найдутся те, кто поможет им немножко облегчиться. Поэтому мало пропитание себе вырастить, надо его еще и уберечь, чтоб другим не досталось. На копов-то надежды никакой, они, копы, у населения заявления по поводу стыренного ведра картошки или пары цыплят даже не принимают, поскольку в таких случаях улики злоумышленниками уничтожаются оперативно. Вот жители частного сектора и вынуждены держать оборону самостоятельно. Папахен рассказывал, что когда-то воровство черешни-малины-яблок с соседских огородов считалось исконной мальчишеской забавой. Теперь даже слышать такое странно. Попадись только хозяину в его дворе — покалечит не задумываясь. Какая уж тут забава…
— Далеко еще? — вдруг спросил меня Макс.
Мне показалось, что он нервничает.
— Сейчас колонка будет, — сказал я. — Оттуда налево и вниз пару кварталов — и все, мы на месте. Недалеко, в общем.
Мы вышли на перекресток, где была установлена водопроводная колонка, у которой — по причине отсутствия другого источника воды поблизости — обыкновенно с утра до вечера толпился народ с ведрами, бутылями и даже баками на садовых тележках. Только сейчас здесь никого не было, ни одного человека. Плавала в луже под краном колонки брошенная кем-то пятилитровая пластиковая бутыль.
Я даже остановился — настолько необычным показалось мне это безлюдье. И только тогда вспомнил, что за все время, пока мы шли по улочкам частного сектора, нам никто не встретился.
Дега остановился тоже, вопрошающе посмотрел на меня.
— Странно, — сказал я.
Дега огляделся. Лицо его, оплывшее тоской, несколько прояснилось, заострилось интересом.
— И правда, — проговорил он. — Чего это они все попрятались?.. Или не проснулись, что ли, еще?
Брахман Макс, который уже пересек перекресток, мельком обернулся на нас. И повернул налево, как я ему и сказал. Мы побежали следом. Мы нескоро его догнали — он шел быстро, почти бежал. Теперь я точно мог сказать, что он чем-то очень обеспокоен. Он спешил, Макс.
Втроем мы быстро проскочили два квартала, вылетели на улицу, где жил Леший. А когда показался нужный нам домик, и я, и Дега одновременно сбавили скорость.
У низкого и щербатого, не такого, как у всех здесь, забора стояла красная «семерка» Чипы.
— Оп-паньки… — выдохнул Дега.
— Сюда? — спросил Макс.
— Сюда… — подтвердил я, не сводя глаз с «семерки».
Макс, уже не обращая внимания на то, следуем мы за ним или нет, толкнулся в калитку, оказавшуюся незапертой, пропал во дворе. Терять брахмана из вида в этой ситуации никак не годилось.
— Чего встал?! — потянул я Дегу за рукав. — Давай за ним!
Эта проклятая «семерка» отвлекла меня. Если бы я вовремя заметил, что с домиком Лешего кое-что не так, я бы, наверно, и вовсе поопасался заходить во двор.
Но то, что на крыше домика нет привычно копошащихся птиц, а у забора — мирно дремлющих псов, до меня дошло, лишь когда я проскочил в калитку.
Впрочем, это понимание моментально вылетело у меня из головы.
Пробежав всего пару шагов, я замер, боясь шелохнуться.
Дега налетел на меня, толкнул в спину.
— Какого ты?.. — сгоряча начал было он.
И заткнулся.
Весь двор был залит кровью. Кровь была повсюду: тут и там на вытоптанной траве поблескивали жирные ярко-алые лужи, начавшие уже густеть по краям. На дощатой стене дома — до самой крыши — темнели уже не алые, а коричневатые кровавые веерные брызги, точно по стене кто-то хлестал из шланга. На стволах деревьев кровь выглядела еще темнее — она казалась черной.
Кровь было первое, что я увидел. Верно, мой мозг, оглушенный ужасом действительности, пропускал в сознание картинку по частям. Прошло несколько секунд, прежде чем я осознал, что мокрые мясные лохмотья, валяющиеся прямо передо мной, — это часть человеческого торса с рукой, на которой еще сохранился рукав клетчатой рубашки. Я узнал шахматные клетки на материи, облепляющей мертвую руку.
Петя Ша.
«Петя — правая рука Чипы…» — ворохнулась в голове совершенно ненужная сейчас мысль.
А вон там — на крыльце — я заметил и самого Чипу. Он лежал на ступеньках, вытянув руки вперед, лежал на животе, а перекошенное застывшее лицо его смотрело вверх, и шея у Чипы была страшная, перекрученная, рваная…
А в другом конце двора, под яблоней лежал здоровяк Баламут, теперь совсем не выглядевший здоровяком. Он казался каким-то странно сплющенным, точно втоптанным в землю, и обе ноги его были оторваны выше колена. Одна из ног висела на дереве, застряв между стволом и веткой, другой нигде не было видно…
А вон и Замай. Вернее, не он сам, а лишь его голова, усатая, перепачканная кровью. Замаево же тело… Вероятно, эти разбросанные по двору багровые куски с торчащими из них белыми осколками костей — и есть его тело. То есть то, что когда-то было его телом. Или не только его, как тут определишь?.. Может, еще Гули?
