Я показал ему серебряную монету. Он успокоился. Отошел. Быстро вернулся. Принес и поставил на стол огромную пузатую бутыль, полную крепкой ракии, три стакана, тарелочку маслин и четверть связки засохших, твердых, как камень, баранок. Гагаузки принялись грызть баранки. Я даже не взглянул на маслины. Одни косточки. Гагаузки тоже не удостоили их вниманием. Следуя их примеру, я принялся за баранки. Гагаузки выпили. Я не стал. Но делал вид, что пью. Цуйка лилась в глотки моих соседок легко, как постное масло.
— Желаю счастья, сосунок!
— Желаю счастья…
Когда, по требованию отца Трипона, все поднялись, чтобы чокнуться еще и со святым Варнавой, висевшим на гвозде, в трактире появился человек, которого, по-видимому, никто не ждал. Это был пастух-горец в белых домотканых штанах, плотно облегавших ноги, и в твердой шляпе с маленькими полями, сдвинутой на затылок. Высокий ростом и красивый собой.
И без того стройная фигура пастуха была туго перехвачена широким кожаным поясом с бляшками. На ногах — постолы с кисточками, а за поясом, напоказ, нож с костяной рукояткой. Пастух бережно прижимал к себе огромную волынку с уже раздутыми мехами.
Собравшиеся очень обрадовались новому посетителю.
— Пинтя пришел… Пинтя пришел…
— С волынкой… Волынку принес…
— Где твой осел, а, Пинтя?
— Привязан у изгороди.
— А почему ты не взял его с собой в трактир?
— Осел не в духе. Сегодня он не станет пить ракию. Сегодня придется мне пить ракию одному.
Пинтю обступили со всех сторон.
— Давненько ты не показывался у нас, Пинтя.
— Сказывали, будто ты умер, Пинтя.
— Добро пожаловать, Пинтя!
— Здравствуйте, — во всеуслышание произнес пастух, — здравствуйте все!
— Здравствуй, брат, — воскликнул подошедший отец Трипон, — здравствуй, брат!
Отец Трипон обнял пастуха. Да так, что у того захрустели кости. В свои черед и пастух обнял священника. Кости гагаузского попа затрещали еще громче. Потом пастуха принялись тискать и другие гагаузы. Его обнимали, целовали, слюнявили. Особенно бабы. Женщин помоложе Пинтя крепко сжимал в объятиях до хруста в костях. Наконец он потребовал бутыль ракии и весело чокнулся со всеми. Выпил. И сказал:
— Я приехал из самой Тулчи. Верхом на своем осле. Только-то у меня и осталось, братья, что осел да вьюк…
— А овцы?
— Овец украли какие-то подлые разбойники. Наверное, турки… А может, македонцы… Как узнаешь.
— И ты, стало быть, отправился на розыски!..
— Отправился. Но… как говорится:
Гагаузки и гагаузы в шутку всплакнули, причитая по пропавшим овцам Пинти. И снова принялись за питье. А потом опять запричитали по овцам…
Но пастух не падал духом:
— Хватит ныть! Довольно печалиться. Оставим грусть дьяволу. Лучше я вам спою и сыграю на моей волынке.
— Сыграй, Пинтя. Спой нам…
Он надул покрепче меха волынки. Нажал. Волынка запищала тонко и пронзительно. И Пинтя запел под ее писк:
Вздыхала волынка. Вздыхал Пинтя. Глубоко вздыхал и его преподобие отец Трипон. Все остальные молчали. Одна из гагаузок вытянула шею и зашептала мне на ухо:
— Сейчас начнется потеха. Либо за ножи возьмутся, либо помирятся и полезут целоваться.
— Не понимаю.
— Был бы ты из наших, все бы понял, сосунок… Думаешь, кто главарь всех воров в Добрудже? Наш отец Трипон. Прежде чем стать священником у нас, в Коргане, он десять лет маялся на каторге в соляных копях, около Тыргул-Окна.
— За какие грехи?
— За угон скота да убийство в дельте, а еще за кражу товаров с пароходов в Сулине. Знаменитый вор наш отец Трипон, великий разбойник, но и великий святой.
— Святой?
— Мужик, который обходится без баб, — святой, а отец Трипон, хоть и вдовый, а обходится.
— Вздор! Не может такого быть, чтоб поп, побывавший на каторге, мог служить в церкви. Быть того не может, чтобы священник-вдовец обходился без баб. Вы смеетесь надо мной.
— Да нет же, сосунок. Отец Трипон поставлен господином Бицу, префектом Констанцы. Воры платят выкуп отцу Трипону, а отец Трипон — префекту.
— А, тогда другое дело. А бабы… как же насчет баб?
— Обходится. Держит при доме одного безбородого турчонка… С ним-то отец Трипон и…
