Невысокий солдат (таким он казался из-за грозной ширины своих плеч) в вылинявшей — даже сейчас заметно — рубашке мерцал на меня из-под шлема тлеющими темным огнем глазами. За его приземистой фигурой маячила еще одна — видимо, напарника. Мы стояли нос к носу, и я хорошо рассмотрел эту рожу. Почти квадратная, с крутыми изгибами тяжелых скул, она была вся изрыта мелкими оспинами наподобие лунного лика. Резкие, суровые черты придавали ей каменную строгость. Перебитый в переносице и оттого несколько кривой нос, широкий, с властными складками в углах рот и массивный, вызывающий невольное уважение подбородок, как бы заранее предупреждающий о тщетности попыток сокрушить его — все это подавляло, однако, не отталкивало.
Между тем погоня удалилась на приличное расстояние и далекие силуэты бегущих людей четко вырисовывались на бледно-палевом фоне узкой полоски неба, видневшейся в конце улицы, в противоположном направлении от того места, где мы спрятали в кустах свой мотоцикл.
Стоящий позади "Рябого" ("Рябого" получилось как-то самой собой) оказался весьма экспансивной натурой и вел себя довольно беспокойно: то нетерпеливо перебирал ногами, точно сдерживаемая всадником лошадь, с досадой оглядывался на еще виднеющиеся фигуры преследователей, то укоризненно — "Что же ты?" — на свое занятое не тем начальство, несколько раз смешно раскрывал рот, порываясь выразить словами что-то важное, а может быть, просто набрать побольше воздуха, чтобы сорваться с места и лететь сломя голову вслед умчавшимся. Зато Рябого почему-то больше заинтересовала моя личность, чем эти бега-догоняшки, на которые, похоже, ему было в высшей степени наплевать. Не обращая внимания на пританцовывающего долговязого, он продолжал угрюмо разглядывать меня.
— Что молчишь? — вероятно, сделав для себя определенные выводы, наконец произнес Рябой. Это относилось, безусловно, ко мне, но верзила, до крайности истомленный бездельем и неопределенностью, принял вопрос на свой счет.
— А все же зря мы... Нам бы сразу, а? — изрек он.
Как ни странно, Рябой понял его с полуслова.
— Ты что, ослеп? Не узнал стражей? Нет уж, пусть они подлюки-ищейки сами гонят свою добычу, а мы... Мы служим другому Богу. И веруем...
Довести до конца свою мысль ему не дал ставший было совсем неслышным и теперь вновь заявивший о себе с прежней силой (теперь-то я знал, чей!) свисток. Он быстро приближался, и притихшая улица, казалось, сопереживающе вслушивалась в этот пробуждающий негодование призыв к охоте на Человека.
С того момента, как меня "поймали", прошло не более двух-трех минут. Чем руководствовался беглец, предпочтя обратный ход, понять было трудно. Просто порыв отчаяния — хоть куда, лишь бы бежать? Так или иначе, погоня возвращалась. У долговязого, словно у охотничьей собаки, аж ноздри раздулись. Мне тоже стало не по себе: неужели тот, ищущий путь к спасению, не понимает, что здесь ловушка? Ведь он сам гонит себя к роковой черте! А я ничем не могу ему помочь.
Топот нарастал. Полминуты назад бывшие расплывчатыми, очертания приближающихся людей стали хорошо различимыми и одежда одного из них — бегущего впереди — показалась мне знакомой. Кожаная куртка... Это был Пров! И я понял, почему он бежал в обратную сторону.
— Смотри! Что это? — ошарашено вскричал верзила.
Вопрос прозвучал излишне, потому что и я и Рябой изумились не менее долговязого. На наших глазах, будто в издевку над порядками, издревле установленными природой, начало твориться что-то невообразимое.
Возникнув сразу, в один момент, без каких-либо предварительных намеков на возможность своего появления, оно принялось кромсать и перекраивать мир по своему разумению. Для начала в ход пошла дальняя часть улицы, та, откуда возвращалась погоня. Словно гигантский невидимый нож, неслышно скользящий вдоль улицы, рассекал ее и, по мере приближения к нам, разрез этот все ширился до тех пор, пока улица окончательно не расслоилась, распавшись надвое. Всего доли секунды понадобились для того, чтобы все — и дома, и люди, и кусты, за которыми мы стояли — раздвоилось и стало жить каждое в своем обособленном пространстве. Получилось две совершенно одинаковых улицы: одна, изначальная, истинная и другая — вторичная, отслоившаяся от первой. Правда, расположились они на разных уровнях: улица-двойник чуть выше, как бы паря в полуметре над первой. Но особенно странно и дико было видеть, как трое бегущих, будто им стало более невмоготу умещаться в тесноте собственных тел, неожиданно, вопреки законам естества, вырвались из плена, вознеслись над ними, подобно душам, услышавшим глас Господней трубы, и, уже в таком размноженном состоянии, образовавшиеся близнецы, синхронно повторяясь в движениях, продолжали сумасшедшую гонку к неведомой финишной черте.