На экране Лиззи Магуайер ругала подругу за то, что та ее передразнивает. Я дождалась, когда на лице Бекки появится увлеченное выражение, на цыпочках вышла из дома и вскочила на велосипед. Бекки не любила оставаться одна, но я знала, что моего недолгого отсутствия она даже не заметит.
Прежде я уже поступала так несколько раз.
На всякий случая я заперла дверь в спальню, чтобы Бекки не могла оттуда выйти. Думала, что таким образом уберегу ее от беды. Не подумала только закрыть окно на втором этаже, которое находилось буквально в нескольких шагах от того места, где она лежала и смотрела телевизор.
Дойдя до этой части рассказа, я оторвала взгляд от картины на стене в кабинете доктора Шилдс. Говорить было трудно, я плакала навзрыд. Не знала, смогу ли продолжать.
Доктор Шилдс смотрела на меня. Сострадание в ее взгляде словно придало мне силы. Я выдавила те ужасные слова.
Потом я почувствовала, как меня вдруг обволокло что-то теплое и мягкое.
Доктор Шилдс сняла с себя палантин и укутала им мои плечи. Казалось, он все еще хранит тепло ее тела.
Я сознаю, что и теперь, сидя в ресторане, рассеянно поглаживаю пушистую ткань.
Поступок доктора Шилдс я восприняла как оберегающий, почти материнский жест. В то же мгновение я почувствовала, как напряжение уходит из моих рук и ног. Она словно вытащила меня из ужаса прошлого в настоящее.
Я допиваю вино, слушая классическую музыку, что льется из динамиков, а сама думаю, что она не могла бы подобрать более верных слов, которые успокоили бы меня. Если доктор Шилдс – мудрая искушенная женщина, занимающаяся изучением темы нравственного выбора, – сумела понять и оправдать меня, значит, может быть, и мои родители смогли бы.
Только им не все известно про тот день.
Мама с папой никогда не спрашивали, где находилась я, когда Бекки выпала из окна. Они просто решили, что я была дома в другой комнате.
Специально я им не лгала. Но был один момент, в больнице, когда я могла бы сказать правду. Пока врачи занимались Бекки, мы с родителями ждали в приемной отделения экстренной помощи.
– Ох, Бекки, Бекки. Зачем же ты играла у этого окна? – горестно недоумевала мама.
Я посмотрела в покрасневшие от слез, полные страдания глаза родителей и промолчала.
Я не знала, что та моя недомолвка с каждым годом будет расти и шириться.
Не знала, что то упущенное мгновение воздвигнет непреодолимый барьер между мной и моими родными.
Но доктор Шилдс теперь знает.
Я замечаю, что вожу пальцем по краю пустого бокала и убираю со стола руки. Ко мне подходит официант.
– Еще вина, мисс? – спрашивает он.
Я качаю головой.
Мой следующий сеанс у доктора Шилдс состоится через два дня.
Интересно, она снова будет расспрашивать меня о том происшествии, или я рассказала ей достаточно?
Я лезу в сумку за кошельком, и рука моя цепенеет.
Еще минуту назад я испытывала облегчение от того, что доктор Шилдс владеет информацией, которую я скрываю от родных вот уже пятнадцать лет, но теперь эта мысль не несет утешения. Возможно, профессионализм и красота доктора Шилдс ослепили меня и притупили мой инстинкт самосохранения.
Я почти забыла, что я всего лишь Респондент № 52, подопытный кролик в ее исследовательской работе. Мне платят за то, чтобы я делилась своими самыми сокровенными секретами.
Что она планирует сделать со всей этой частной информацией, которую я ей выдала? Я подписывала соглашение о конфиденциальности, а она – нет.
Официант возвращается к моему столику, я расстегиваю кошелек. И вижу яркую голубую визитку, которую сунула между купюрами.
Несколько секунд я смотрю на нее и затем медленно вынимаю из кошелька.
«Завтрак с утра до вечера», гласит надпись на лицевой стороне.
Я вспоминаю, как проснулась на диване Ноа и увидела, что меня заботливо укрыли одеялом.
Переворачиваю визитку. Ее острый уголок царапает мою ладонь.
«Тейлор», – начеркал Ноа крупным квадратным почерком.
Я бросаю взгляд на его записку, в которой он предлагает угостить меня гренками.
Но я не поэтому смотрю на визитку.
Внезапно я понимаю, каким образом можно больше узнать о докторе Шилдс.
Вишневые нотки «Пино Нуар» растопили ощущение леденящей ободранности, которое оставила поездка домой.
Подрумяненный ломтик говяжьего филе и запеченная на гриле спаржа выложены на фарфоровую тарелку, по сторонам от которой лежат тяжелые серебряные столовые приборы. Звучит фортепианная музыка Шопена. Это единственное блюдо я несу на один конец прямоугольного стола из полированного дуба.
Прежде ужины здесь выглядели по-другому. Их готовили на шестиконфорочной плите «Викинг» и украшали веточками свежего розмарина или листьями базилика, которые выращивали в ящике на подоконнике.
Обеденный стол предназначен для двух персон.
Протокол психологического исследования отложен; сегодня вечером невозможно вникнуть в смысл убористо написанных слов.
Стул по другую сторону стола, где некогда сидел мой муж Томас, остается незанятым.
Все, кто знакомился с Томасом, проникались к нему симпатией.
