— А разве можно анчутку прогнать? — почесал затылок Ждан. — Люди говорят, что, раз поселился он, то теперь баню только сжечь.
— Это если тебе самому воевать, — степенно ответил домовой. — А ежели ко мне сила вернётся, так я его, поганого…
— А где-сила-то? Куда она пропала?
— О! Правильно спрашиваешь! Баба проклятая, завистливая наговор навела такой, что никому ни рассказать, ни показать не смогу, пока не спросят.
— А что за баба?
— А того не ведаю. Ещё до того, как хозяин молодую Сияну в дом привёл, она к нему сюда приходила, да лицо скрывала под накидкой. В любви клялась, злато да серебро сулила, лишь бы замуж взял, а он упёрся как бык. «Мне, — говорит — кроме Сиянушки никто не нужен, а коли тронешь её хоть пальцем, я никого не побоюсь, голову твою отсеку, а тело на мелкие кусочки порубаю, ведьма». А она ему: «Её не достану, так тебя изведу! Мне не достанешься, так будешь вечно во Тьме корчиться». Но он не испугался, выгнал её взашей. А она, стервь проклятущая, под порог череп козлиный закопала, тем силы меня и лишила, а после анчутку в баню подослала, да такого сильного, что банник не справился и сбежал в погреб, теперь целыми днями только сидит и рыдает, а он-то у нас злющий был. Хозяйка молодая, как в дом пришла, так понесла сразу, то-то радости было, да завистница дитя в утробе убила, превратила в игошу[3], да тут ошиблась — стал он за мать горой, не пустил больше тёмной ворожбы к ней. Теперь сидит целыми днями в её светёлке всю тёмную пакость, что ведьма на неё насылает, на себя берёт, я туда ещё и воструху [4]отрядил и всех коргорушей [5]своих. Всем миром стоим против нечисти поганой.
Ждан слушал и не верил своим ушам. Выходит, все беды, что на Сияну свалились, не случайно стряслись. Мало того, и его краем задели и всех жителей дома, которых, судя по рассказу домового, оказалось ой как немало. И ещё ведьма… Выходит, в самой крепости, на светлой земле ходит меченная Тьмой нежить. А может эта нежить и передаёт сведения врагу? Тогда, как она их узнаёт? А может, соблазнила того, кто знает?
Мысли закружились вихрем в голове, но Ждан сделал над собой усилие и решил всё-таки до конца всё выяснить.
— Слушай, — спросил он. — Анчутка это же нечисть, так?
— Ещё какая, — серьёзно кивнул домовой.
— А как же он смог выжить под самосветным камнем?
— Не ошибся я в тебе, — уважительно покивал Бородыня. — Ведьма, из шерсти его нить спряла, да с собой связала, так и уберегает его от света. Тьма к нему прямо по этой нити, бежит, а анчутка ей силу да молодость отдаёт, что у хозяйки отнимает.
— Так ты же сказал, что вы её защитили?
— Мы же не всесильные, —— пригорюнился домовой. — Ведьма сердце хозяйки чёрной тоской скогтила, тянет из неё живу по капле будто паук ненасытный. У Сиянушки нашей теперь ни любви, ни радости сердечной, только горечь да слова злобные остались. Вон как молодцов от себя гонит, а ведьма с каждым днём всё румянее да краше становится от любви украденной.
— Значит, надо просто череп из-под крыльца выкопать?
— Просто да не просто. Мало его выкопать, так надо ещё его ночью на перекрёсток снести да разбить в дребезги. Тогда и волшба тёмная ослабнет, а мы уж не сплохуем, ты мне поверь.
— Прямо сейчас идти?
— Да, какой там… — отмахнулся Бородыня Твердихлебович. — Сейчас уж первые петухи запоют. Ты досыпай, Ждан Мстиславич, а будущей ночью за дело возьмёмся.
Домовой ловко спрыгнул с лавки и затопал сапогами по полу.
— Погоди-ка, — остановил его Ждан, подошёл к печи, отломил краюху от вчерашнего каравая и, густо посолив, протянул Бородыне. — Прими, батюшка, в благодарность за защиту, не откажи.
— Спасибо на добром слове, — степенно поклонился домовик, сграбастал краюху и удалился, не оглядываясь под печку.
А Ждан всё-таки поплёлся досыпать, хотя спать после таких новостей не хотелось совершенно.
Утром он кое-как отговорился от Сияны по поводу отломленной от каравая краюхи, сжевал положенную миску каши и, тайком прихватив ещё две краюхи с солью, двинулся в сторону амбара.
Внутри оказалось пыльно и пусто, свет едва пробивался сквозь щели в стенах.
Ждан достал краюхи, подсолил и положил на пол сказав:
— Не побрезгуйте, защитнички. Низкий поклон вам за службу.
Подпорченное сено в углу зашевелилось, и из него вылезли двое коротышек — один старик, с волосами и бородой до самой земли, а второй крепыш, у которого борода торчала веником, а из волос на голове остался только венчик седых кудряшек.
— Исполать тебе, добрый молодец, — произнёс степенно старик. — Знаем всё. Коли слово сдержишь, сослужим тебе службу, а коли обмануть вздумаешь, так не взыщи.
Крепыш только молча кивнул, боком подобрался к краюхе и жадно вцепился в неё зубами.
Ждану оставалось только поклониться и выйти наружу.
— Ты чего в там в пыли возился? — удивилась Сияна, которая как раз вышла за водой.
— Да, думаю, хозяйство мы совсем забросили, — осторожно ответил Ждан. — Надо поправить.
— Тебе ещё хозяйством моим только не достаёт заниматься, — отмахнулась вдова и двинулась к колодцу.
