Он сказал это тихо, чтобы отец ничего не услышал. Так же тихо ответила мама:
– И я люблю тебя, сынок.
Так они и стояли, пока совсем рядом, сгорбившись над крохотным столом, сидел полковник полиции, время от времени затягивающийся сигаретой и вливающий в себя пиво. Андрей обнимал маму, зная, что делает это в последний раз.
***
После того, как решился на самоубийство, начинаешь замечать много разных деталей.
Даже вкус сигареты как-то изменился – может потому, что Андрей курил последний раз в жизни. Он втягивал в себя табачный дым, шагая по улице и всматриваясь в лица прохожих. Странное безразличие ко всему, какая-то пустота заполнила собой всё внутри, словно органы превратились в сгустки непроглядной тьмы, так что Андрей практически ничего не чувствовал и мог не стесняться, смотря на людей прямо и неприкрыто. Он шёл по проспекту, вокруг кипела жизнь, пока внутри царила смерть, а табачный дам был панихидой для несчастной души. Андрей вглядывался, вглядывался, вглядывался в лица прохожих, но так и не нашёл ни одного, которое посчитал бы некрасивым. Отчего-то все черты чужих лиц вдруг показались ему привлекательными – может, перед смертью люди полны созидания? Андрей этого не знал, он просто шагал по одной из вен Петербурга, выкуривал последнюю сигарету, смотрел на прохожих и старался ни о чём не думать.
Уже сильно стемнело, а на небе вспыхнули первые звёзды, когда он подошёл к нужному дому и выкинул сигарету. Вдохнул, выдохнул (о, этот приятный осенний ветер, щекочущий кожу!) и зашёл в парадную.
Вот здесь разом стало труднее.
Бетонные стены будто взвалились на плечи, и оттого идти стало в десять, в сто раз тяжелее. Андрей сделал один шаг, и тут же, мгновенно, за долю секунды в его сосуды ворвался такой страх, какой не мог вызвать ни отец, ни кто-либо другой. Страх чего-то огромного, непостижимого, чего-то такого, понять что человеческий разум просто не в силах! Андрей сделал несколько шагов вперёд (его встретил полумрак парадной), вцепился в перила и начал подниматься, опираясь на них, чувствуя, как удары сердца тоже поднимаются – от груди к горлу. Нахлынувшая пустота уступила место страху, а потому в голову сразу ворвались мысли.
Всё летело к чертям. Всё! Его отчислили из Кадетского Корпуса на последнем, седьмом курсе, и теперь в семье, где с деньгами и так было худо, появился ещё один голодный рот; его отец, его блядский отец набивает кулаки на нём и на маме, и если во время обучения Андрея в Кадетском Корпусе они с мамой делали вид, что всё нормально, нет никакого рукоприкладства, то сейчас отец вообще не церемонится с этим; его друг… его самый верный друг, его брат, его amigo… ТАК на него посмотрел… в последний раз… после того, как он чуть не задушил его… здесь кристально ясно, что дружбе конец, после такого так же общаться они не смогут. Ох, а Клеопатра… Думая о ней, Андрей лишь больше хотел покончить с собой, потому что перед ней он был слаб, был муравьём, никем, был падок на её желания и ей формы. В ней он видел все свои слабости и оттого ненавидел себя – он никогда не отказывал своим слабостям. Он не мог победить свои слабости, слабости оказались сильнее. Клеопатра… Она казалась Андрею богиней, и он хотел принести себя в жертву что перестать страдать.
– Заткнись, – выдавил Андрей, вцепившись в перила. Он продолжал подниматься, осталось семь этажей. – Не говори ничего о маме. Я уже всё решил.
– Заткнись! – крикнул Андрей и двумя руками вцепился в перила. Он сжал их так сильно, словно хотел кому-то сломать хребет. Глаза нависли над пропастью, свет лампочки ложился на ступени лестницы. – Как я могу защитить маму? Ударю отца? Ты… ты представляешь, что тогда будет?!
Внутренний голос умолк, и, обрадовавшись этому, Андрей продолжил подъём. Но уже на следующем этаже он услышал:
– Не надо…
