Прямой вопрос повелителя явно обескуражил советника, но придав, себе насколько это было возможно, невозмутимый вид, он произнес:
— Я не могу обвинять именно его, тем более, что он ваш сын, ваше величество.
При этих словах в глазах вожака полыхнул недобрый огонь.
— Мои дети первые, кто должны соблюдать наши законы, и если кто-то из них совершил нечто противное воли Древних или против своего племени — будет наказан куда суровее кого бы то ни было.
В ответ Лан лишь низко склонился и поспешно произнес:
— Прошу, помилуйте вашего недостойного служителя, ваше величество. Я не желал никоим образом оскорбить вас. И никого из вашего рода, тем более я готов жизнью поклясться, что его высочество Мио тут совершенно ни при чем, но в его отряде вполне мог появиться предатель и его нужно отыскать как можно скорее для безопасности как нашего логова, так и самого вашего сына.
Таул слегка смягчился и более спокойно произнес:
— Немедленно займитесь этим. Кем бы он ни был, он не должен уйти от заслуженной кары, — с этими словами он встал со своего места и вышел из зала совета, оставив там своего советника.
Тот, проводив вожака, все так же склонился в почтительном поклоне. Как только за тем закрылась тяжелая дверь, не спеша выпрямился, после чего едва заметно усмехнулся и поспешил покинуть зал.
***
Мио стоял над давно остывшем пепелищем. Среди пепла все еще белели не до конца растасканные мелкие безмолвные кости его младшего брата. Это был обычный конец тех, кто перешел в мир Древних, так и не обретя имя. Их придавали священному пламени, а после просто оставляли так и, не унеся их пепел к священной скале, откуда, как верило его племя, начинался путь в обитель Древних. Он не мог быть удостоен такой чести, и его останки оставлялись на волю ветров, которые должны были развеять его, не оставив от потерянного ни единого следа его существования в этом мире.
Юный лев чувствовал невероятную скорбь, хотя по обычаю было запрещено оплакивать безымянных, он ничего не мог с собой поделать. Вдруг он услышал шаги — кто-то приближался. Подняв голову, он увидел свою мать. Подойдя к пепелищу, она тоже скорбно склонила голову и закрыла глаза.
— Прости, — тихо прошептал Мио через какое-то время едва слышно.
Львица подняла голову и так же почти шепотом произнесла:
— Тебе не за что просить прощение ни передо мной, ни перед кем бы то ни было. Котята порой умирают и это нельзя изменить, особенно если они слишком слабы. Похоже, я оказалась никудышной самкой, раз не смогла выносить его достаточно крепким.
Она посмотрела на своего старшего сына, и тот не удержавшись крепко обнял ее. Какое-то время они стояли молча, прижавшись друг к другу, но вот она высвободилась и чуть отстранилась.
— Не стоит так делать. Не хватало еще, чтобы нас кто-то увидел и обвинил тебя в излишней мягкости, неподобающей взрослому льву.
Не успела она это произнести, как они оба услышали чье-то приближение. Через несколько мгновений из-за ближайшего валуна вышло несколько львов, облаченных в броню внутренней стражи. Они окружили Мио, оттеснив от него Наки, и угрожающе выставили перед собой свое оружие, направив его на юного льва.
— Эй, что происходит? — с недоумением произнес тот, явно не понимая, что все это значит.
— По приказу его величества нам приказано арестовать вас и препроводить в темницу, — подал голос один из стражей.
— Что?! Почему?!
— Этого я не знаю, мне лишь был дан приказ. А сейчас прошу отдать мне ваше личное оружие и следовать за нами.
Совершенно пораженный и сбитый с толку Мио покорно отдал стражу свой охотничий нож, после чего смиренно побрел со стражами, оставив одну совершенно потерявшую от всего произошедшего дар речи львицу, которая, словно вдруг окаменев, молча стояла и смотрела им вслед, еще долго не в силах сдвинуться с места. Наконец, будто очнувшись, она вздрогнула и прижала свои передние лапы к груди, резко повернулась и почти бегом бросилась прочь.
Между тем Мио отвели в темницу и заперли в одной из клеток, оставив там совершенно одного в одиночестве терзаться догадками о том, что все это могло значить. Время превратилось для него в бесконечную медленную пытку, конца которой не было. Иногда кто-то из стражей приносил ему скромную трапезу. Раз за разом он пытался узнать у них, за что его сюда поместили. Поначалу требовал встречи с отцом, но все его попытки были напрасны — его оставляли без ответа, откровенно игнорируя. Стражи лишь молча оставляли ему еду и, не проронив ни единого слова и стараясь не встречаться с узником взглядом, уходили прочь, словно они были призраками.
