Безжалостный хаос (ЛП) полностью

Больше ничего нельзя сделать, а она не хочет со мной разговаривать. Кроме того, мне нужно найти Риа. Поэтому я отвожу Эллу домой, и даже когда вижу, что ее гребаная мать там, я не захожу внутрь.

Она выходит, не говоря ни слова, и захлопывает дверь Ауди.

Я все еще жду, пока она зайдет внутрь, но она не оглядывается. Просто захлопывает и свою входную дверь, оставляя дверь-ширму чуть более кривой, чем она уже была.

Я звоню Риа, но потом вспоминаю, что забрал ее гребаный телефон.

Я иду в ее квартиру. Там никого нет, и я знаю, потому что я вломился туда.

Ничего.

Я не иду к ее семье, потому что я не настолько отчаянный или глупый. Пока нет. Я думаю о том, чтобы поехать в Санктум. Я даже думаю о том, чтобы поехать к родителям, но не делаю этого.

И никому не говорю.

Я сижу в своем доме, задернув шторы, и думаю, какого хрена я делаю со своей жалкой проклятой жизнью.

И я продолжаю сидеть там, пока день сменяется ночью. Когда мой желудок урчит, голова болит, а живот скручен в узел.

Я думаю обо всем, о чем не позволяю себе думать, пока не буду готов снова и снова получать по башке.

Я думаю о Малакае.

О няне.

О крови.

О ее голове.

Я думаю обо всем этом.

Я думаю о своем брате.

Я думаю о его светло-русых волосах, о ямочках, которые появлялись на его лице, когда он улыбался мне или Бруклин.

Я думаю о Бруклин тоже. О Джеремайе Рейне и его руках на Элле. Моей.

Но она не моя. Она никогда не будет моей.

Amor fati. Любимец 6; любовь к судьбе. Другой способ сказать, что как бы плохо жизнь тебя ни обставила, все это ради высшего блага.

Мой отец довел эту фразу до крайности после того, как мы похоронили Малакая. Он никогда больше не говорил о нем. И моя мать тоже, хотя я знаю, что это разорвало ее. Я знаю, потому что в течение многих лет она почти каждый божий день проводила взаперти в своем кабинете, занимаясь Бог знает чем. Если я пыталась заговорить о Малакае, или о том, что произошло после того, как я толкнул его, или о няне, мой отец впадал в ярость.

Малакая не существует, сказал бы он. Малакая больше нет.

Factum fieri infectum non potest. Поступок невозможно исправить.

И я сделал это так. Я убил его.

К черту это. К черту их. К черту все это дерьмо.

Звонок в дверь застает меня врасплох.

Я тру глаза, смотрю на часы на микроволновой печи на кухне. Уже девять вечера, а я не хочу двигаться. На мне все еще футболка и шорты, в которых я был, когда спустился вниз и обнаружил, что Элла испоганила всю мою жизнь.

Кого я обманываю? Моя жизнь была испорчена с того момента, как я родился Астором.

Я заставляю себя подняться, когда в дверь снова звонят, и надеюсь, что это не тот, кого я хочу убить: Люцифер, Джеремайя, может быть, даже сама Элла.

Пожалуйста, не будьте ими.

Но это не они. Когда я включаю свет, то вижу сквозь травленое стекло слабую фигуру, и я знаю, кто это, и мой желудок сворачивается все туже.

Что ей, блядь, нужно?

Я открываю дверь, прежде чем успеваю подумать об этом. Может, она принесла ужин, потому что вспомнила, что у нее два сына и один еще жив.

Но у нее ничего нет в руках, когда она заставляет себя улыбнуться, а затем протягивает руки для объятий, когда заходит внутрь.

Я позволяю ей обнять себя, вдыхая запах ее слишком сладких духов, ее лака для волос.

— Привет, Мави, — мягко говорит Элизабет Астор, прижимаясь к моему плечу. — Я скучала по тебе.

Я предлагаю ей вино с винного стеллажа в холле, и мы распиваем бутылку за столом в столовой, сидя друг напротив друга, как на официальном ужине, хотя я ничего не приготовил. Есть сахарное печенье, которое Элла сделала для меня вчера вечером, до того, как все пошло к черту, но я чувствую странную защиту над этим чертовым печеньем и не предлагаю его матери.

— Почему ты действительно здесь? — спрашиваю я, опрокидывая обратно свой бокал с вином и проглатывая его целиком, а ее лесные глаза внимательно наблюдают за мной.

Она играет с ножкой своего полупустого бокала, ее красные наманикюренные ногти щелкают о стенки бокала. Она накрасила губы красной помадой, ее светлые волосы длиной до плеч откинуты с лица.

Моя мама всегда была худой, но ее лицо напоминает мне лицо Сид своей исхудалостью. Она по-прежнему одета как жена сенатора: красный свитер с золотыми пуговицами. На шее тонкое золотое ожерелье с розой. Ее кожа сияет, лицо без морщин, как и положено 6-ке: ботокс, филлеры и имплантаты должны быть частью достоинств 6-ки.

— Дела у твоего отца идут не очень хорошо, ты знаете.

Я чуть не поперхнулась вином, когда поставила свой бокал на место.

— Прости?

Она вздыхает, крутит вино, но не пьет его. Ее глаза задерживаются на нем, прежде чем наконец встретиться с моими.

— Произошла… ошибка, связанная с клиентом, — она не спотыкается на словах, но выбирает их очень, очень тщательно. Потому что я не должен знать об этом. Она облизывает губы, откидывается в кресле. — Были убиты люди, которых не должно было быть.