Мои грехи не будут прощены, пока я не искупаю их там. Но я все равно не могу остаться в стороне. Боже, как бы я хотел.
— Как ты поживаешь? — спрашивает Элла, как будто ожидая ответа.
Мои глаза открываются, и я наклоняю голову, пытаясь заглянуть в щель в двери.
Это занимает секунду, но я нахожу хорошую точку обзора и вижу, как они оба сидят на маленьких пластиковых стульях, бок о бок, кормя сельдереем морских свинок, которые роятся вокруг их ног.
На Элле ярко-оранжевая толстовка, а на Конноре темно-синяя куртка, которая обтягивает его фигуру, с надписью
Он ничего не говорит Элле, и она, кажется, не возражает, наблюдая, как он передает кусочек сельдерея одному из животных.
Я вижу его лицо сбоку, прямой нос, высокие скулы. Его строение лица напоминает мне Люцифера, и мне это не нравится, хотя я и не знаю почему.
Коннор не уродлив, и, наверное, я ненавижу это.
Мне также неприятно, что я шпионю за ними, но я не могу остановиться. Мне нравится слушать ее, когда она не со мной. С Коннором она говорит более свободно, чем со мной, и хотя я тоже ненавижу это, я хочу слышать ее голос. Ее слова.
Элла вздыхает, роняя последний сельдерей на пол. Коннор делает то же самое, а затем они оба смотрят друг на друга.
На лице Эллы появляется легкая улыбка, а губы Коннора искривляются в ухмылке.
Я понимаю, что затаил дыхание, и у меня плохое предчувствие, что мне не понравится то, что произойдет дальше. В горле у меня стоит ком, но я все равно продолжаю смотреть, и когда Коннор снимает перчатку и проводит большим пальцем по ее лицу, мне кажется, что меня сейчас стошнит.
Но она улыбается ему, ловит его пальцы в свои и прижимает их к щеке.
Я понимаю, что мои собственные пальцы стали холодными, и во рту появляется кислый привкус, когда он наклоняется к ней, его рука перемещается на ее затылок, притягивая ее ближе к себе.
Я знаю, что она этого не сделает. Она трахается со мной.
Она отстранится. Она остановит его. С тем, как она позволяет мне обращаться с ней, она только для меня. А я ни с кем не был после Челси, всего несколько дней после того, как встретил ее. И это была ошибка. Одноразовая, потому что я думал, что смогу выкинуть Эллу из головы.
Уже несколько недель только Элла, что, наверное, рекорд для меня.
Но ей все равно. Она не останавливает его.
Он наклоняет голову, и она тоже, ее глаза переходят на его рот.
Она, блядь, не станет. Не после того, что я сделал для нее: с ее матерью, Джеремаей, Николасом. Не после того, что она сделала для меня.
Но она делает это.
Его рот нависает над ее, и она сокращает расстояние между ними. Я хочу бежать, но мой пульс замирает, конечности тяжелеют, как будто я прикован к месту собственным разумом.
После того, как я кричал на нее. Как я трахал ее. Как я отказываюсь рассказывать ей о себе. О моих друзьях. О моей гребаной семье.
Любовь к судьбе.
Какая-то больная часть меня действительно любит это, эту боль в моей груди. Особенно когда она открывает рот, и я вижу, как его язык проводит по ее рту, и она слегка стонет, закрывая глаза. Он притягивает ее ближе, потом поднимает ее, усаживает к себе на колени так, что она оказывается на нем.
Его руки проникают под ее кофточку, и она снова стонет ему в рот.
Нет.
Это моя девочка. Она моя.
Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Выдох. Я слышу ее хныканье, и хотя я знаю, что должен уйти, хотя я знаю, что должен убежать далеко-далеко и оставить ее одну, позволить ей быть счастливой здесь с ним или с тем, с кем она хочет, я не могу.
Я не могу этого сделать.
Мои глаза открываются, когда она снова хнычет, и я открываю дверь сарая. Морские свинки начинают выходить из себя, дверь бьется о сарай, и Элла спрыгивает с колен Коннора, а он вскакивает на ноги, его глаза суровы, его губы распухли, как и ее.
Она стягивает с себя толстовку, а я смотрю на его брюки, вижу, как его член упирается в джинсы.
Я не думаю. Я просто хватаю его за дурацкую гоночную толстовку и вытаскиваю из сарая. Элла следует за нами, закрывает двери и защелкивает их, выкрикивая мое имя.
Кричит
— Это моя гребаная девушка! — я бросаю Коннора вниз, но он не падает на землю. Он ловит себя, выпрямляется, и его рот сжимается в линию, глаза сужаются, когда он бросается на меня, ударяя меня головой о дверь сарая.
Его руки упираются мне в грудь, он тянет меня к себе, чтобы снова ударить, но я лезу в задний карман и достаю лезвие, нажимая на спусковой крючок.
Его глаза расширяются от щелчка, и он опускает руки, отступая назад.
Я знаю, что это панковский поступок — принести гребаный нож в кулачный бой, но мне все равно. Я просто хочу причинить ему боль. Я хочу почувствовать ее кожу на своей.
— Маверик! — снова кричит она и встает между нами, лицом ко мне, спиной к Коннору.