Поклонившись старейшине, Дэла обратилась к Никс:
– Шан. Дош ван Шан.
Девушка поняла, что она назвала ей имя старухи.
– Шан, – произнесла она вслух.
Старуха кивнула.
– Ты пела так прекрасно, – сказала она. – Ну как я могла не откликнуться на твое пение?
Никс сглотнула комок в горле.
– Что вы хотите сказать?
Ей вспомнились тайгер и ее собственные жалкие потуги противостоять его ярости. Это не шло ни в какое сравнение с дружным хором кефра’кай. Лесные обитатели мастерски владели искусством обуздывающего пения, впитанным с молоком матери. Это было известно во всей Халендии и почти во всем Венце. Были и другие народности, обладавшие схожим даром, но они часто имели какие-то дальние связи с племенем.
Никто не знал, почему кефра’кай сохранили этот талант. Никс вспомнила, что, когда училась на шестом уровне, алхимики и иеромонахи спорили на этот счет. Иеромонахи полагали, что это благословение Дочери, темной Охотницы луны.
Никс снова посмотрела на резные раковины, украшающие посох старухи, изображающие бесконечную погоню Дочери за серебряным Сыном, что приводило к убыванию и нарастанию луны. Но ей также вспомнились утверждения алхимиков: талант обуздывающего пения не был даром богов; он сформировался от необходимости. Чтобы выжить в древних чащах, на каждом шагу кишащих опасностями, требовалось нечто больше, чем охотничьи навыки и знание леса. Алхимики полагали, что обуздывающее пение помогало аборигенам Приоблачья выжить, подчинив своей воле часть здешней фауны.
Девушка вспомнила убегающего тайгера.
«Пожалуй, алхимики были правы».
И все-таки такое объяснение не удовлетворило ее ни когда она была шестилеткой, ни сейчас. Оно не давало ответа на основополагающую загадку: где и как эти племена приобрели такой врожденный талант?
– Я услышала твое пение, – повторила Шан. – Оно было наполнено грустью, но в то же время и любовью. Твой зов долетел издалека ко мне, призывая прийти.
«Но как такое возможно?»
Никс снова ощутила под коленями опавшую листву. Ее рука сжимала кинжал принца, палец нежно гладил бархатистую шерстку. Каменный курган остался далеко позади. Путники шли от полудня до самого вечера, пока наконец не вышли на берег реки.
– Но как вы могли меня услышать? – спросила вслух Никс.
– О, своей силой обуздывающее пение обязано не голосовым связкам, а сердцу. – Старейшина положила руку сначала себе на грудь, затем на грудь Никс. – Оно доходит до тех, кто умеет слушать душой.
Никс не хотела верить в это – особенно в то, что сама обладала даром обуздывающего пения.
– Но будь осторожна, – продолжала Шан. – Есть звери, вроде того тайгера, которых твое пение привлечет. Они постараются убить того, кто пытается их обуздать.
Никс вспомнила свою одежду, пропитанную кровью. Но, если старуха права, тайгера привлек не запах крови. «Его привлекла я сама». Неудивительно, что попытки принца направить тайгера по ложному следу оказались тщетными.
– И опасаться тебе следует не одних только животных, – печально промолвила старейшина.
Никс вопросительно подняла брови, ожидая разъяснений, но тут нетерпеливо вмешалась Дэла.
– Нээ крис ван йар’рен!
Шан подняла руку, останавливая молодую женщину.
– Дэла говорит, что мы
– Вее йар’рен! – решительно повторила Дэла.
– Йа, йар’рен.
Пожав плечами, Никс перевела взгляд с одной женщины на другую.
– Тут что-то не так?
– Нет, наоборот! – улыбнулась старуха. – Дэла считает за честь познакомиться с той, которая обуздала йар‘рен. Боги, обитающие в них, никогда не слушают нас, никогда не поют нам.
– Что такое йар’рен?
Шан ответила не сразу.
– Это те, кого в Халендии называют миррскими летучими мышами, – подумав, произнесла она. – Но в них есть нечто большее. Давным-давно к ним прикоснулись древние боги и…
Ей не дал договорить раздавшийся поблизости крик. Узнав голос Фрелля, Никс обернулась. Одна из туземок, стоявшая у кустов, отчаянно размахивала руками и что-то быстро говорила.
Старуха потрепала девушку по плечу.
– Пожалуй, нам лучше оставить это на потом. Я вижу, как ты побледнела.
Никс хотелось возразить. У нее оставалась еще тысяча вопросов, но она не стала останавливать туземок, вернувшихся к своим соплеменницам. У нее в голове звучали слова Шан о том, что она, возможно, несет в своем сердце какие-то аспекты обуздывающего пения. Девушка попробовала заполнить этим известием пустоты, зияющие в ее прошлом. Она представила себя голым плачущим младенцем, брошенным посреди трясины. Было ли известно об этой ее способности той летучей мыши, что спасла ее? Присутствовали ли в ее плаче какие-то зарождающиеся нотки обуздывающего пения, которые привлекли летучую мышь, а позднее и Ворчуна? Не потому ли буйволы всегда тепло встречали ее, не потому ли Ворчун так любил ее – а она его?
«Не эта ли песнь связала воедино наши сердца?»
