– Твои либеральные ценности – это когда у человека калькулятор в глазах!
– Нет, это когда свобода. И когда думаешь своей головой.
– Думать вредно! Надо не думать, а знать!
И художник не обижается, а отвечает очередной байкой:
– Было дело, еще в Кишиневе, охранял табачный комбинат. Там начальник тоже говорил, что думать не надо. Работа была спокойная. Но смотрю, один охранник со мной о Боге говорит. Другой. Третий. Оказалось, всю охранную систему города захватили баптисты и пятидесятники. Нормальные люди! Записал им цеппелинов на болванку.
Приехали. Город Луга. Пьяные корчатся на вокзале. Я прощаюсь. Анатолий Иванович улыбается тепло:
– Не надо мне твоих спасибо. Есть русское слово – благодарю! Ты, главное, историкам не верь. Это все из Торы. Потому и называется: история.
Мы встречаемся снова уже в Москве, в Лялином переулке. Во дворе, направо от крохотного бюста Жуковского, прячется единственная в России галерея наивного искусства. Там уже две дюжины картин Евгения Бутенко, он открывает выставку, неловко бьет в гонг и стесняется стандартных вопросов:
– Как бы вы охарактеризовали свой стиль?
– Да никак.
– Сколько времени уделяете творчеству?
– Да не уделяю. Любое время – творчество.
– Каковы ваши творческие планы?
– Да никаких. Может, умру.
Спорят о стиле: ар брют? наив? аутсайдерское искусство? русский сюрреализм? Вспоминают Босха и Дали. Художник подмигивает:
– Просыпаюсь я в Кишиневе с похмелюги и вижу, как в лучах восходящего солнца друг Паша стоит абсолютно голый и задумчиво засовывает себе грушу в задницу. И это только один эпизод моей жизни. Все выходки Дали – я вживую видел!
Художник убегает – я щас! – и возвращается с бутылкой коньяка. Сам не пьет – наливает поклонникам. Щелкают айфоны. Кто-то спрашивает про деньги.
– Разбогатеть? Конечно, думал. Детям жизнь обеспечу. И еще помогу всем бездомным художникам. А то они работают в офисе, а рисуют по ночам. Я бы давал им деньги просто так. Я бы школы организовал, чтоб там царили свободный дух и любовь к человеку, как в Царскосельском лицее! Я бы сделал так, чтобы люди перестали воевать. Чтобы жили в любви и простоте. Открылись друг другу для общения и созидания прекрасных вещей. Для этого нас Бог создал. А мы ищем надуманных объяснений, которые мы высасываем даже не из пальца, а из жопы. Это просто говно, которым мы себя обмазываем вместо любви и простоты! Но скоро люди объединятся и забудут об условностях. Поймут, что мы все живем на одной планете, а не по разным странам. И настанет время, мы будем едины.
В Европу два входа: парадный и черный. Я пробовал оба.
– Путин-Путин! Медвед! – кричат на парадном.
Это сербский пограничник рад красному паспорту. Автобан абсолютно пуст.
Черный ход – тропинка тремя километрами восточней. По тропинке ползет змея из людей. Мы разные. Сирийцы светлые, как я. Курды смуглые, с усами. Хазарейцы. Персы. Ассирийцы. Афганские таджики. Какие-то вовсе узкоглазые парни. И еще люди с серой кожей. Это когда долго идешь пешком по пыльной стране.
Потом навстречу выходят дети.
– Френд! – кричат они. – Такси-такси, хандред эвро!
Но до деревни – я знаю – осталось немного. И мы идем. Позади пожилой хазареец. С ним жена и дочка. В Иране в них стреляли. В Турции отобрали еду. В Греции натравили собак. В Македонии избила полиция. А идут они месяц.
Это я узнаю потом. А пока я вижу, как человек спотыкается, падает и остается лежать.
Впереди деревня Миратовице, солнце заходит за минареты. Хрипло, в записи, поет муэдзин. Это Сербия, но в грязных домиках под красной черепицей живут албанцы, мусульмане. Фермер гонит скот с полей. Люди и коровы выходят на деревенскую площадь.
Там тоже люди – другие. Молодые, в чистом. Видно, волонтеры. Кто-то сует кулек: хлеб, сок, яблоко. Никто тут не знает нашего языка. Ни арабского. Ни фарси. Ни урду. Ни дари. Ни моего русского. Зато они улыбаются. Особенно одна девушка. На груди ее имя латиницей – Антигона – и арабские закорючки.
Первыми ее обступают курды. «Гараж! – кричат. – Гараж!» Это «город» на их языке. Были бы арабы, кричали бы «аль-медина».
Волонтеры старательно улыбаются. До города Прешево семь километров. Там лагерь, там кормят и выдают бумаги. До города ходит бесплатный автобус. В автобусе едем мы.
Раньше тут была работа: растили табак, сдавали на склад. Потом гражданская война, как в Сирии. С прошлого века склад стоял пустой, теперь там лагерь. На первом этаже записывают, кто ты и откуда. Отпускают грехи, даже если ты пришел по тропинке. Выдают бумагу: право пересечь страну за 72 часа. На исходе этого срока ты нелегал.
Нас выгружают. Полицейские в масках от заразы, одному не хватило – перевязался шарфиком. Рамки металлоискателей. Тенты. Номера от 1 до 1000. Талоны на еду, врачебный осмотр, бумаги, только потом сон. На втором этаже кровати. Ждать долго – часы.
