Свадьба гуляет второй день. Дым коромыслом, но все крепко стоят на ногах. Буянит лишь московский цыган, в голубом пиджаке и с айфоном:
– Айда в сауну, найдем тебе цыганку посисястей!
Хохочет табор. Не знает табор, как поступить со мной. Все журналисты врут, пишут гадости про цыган, так выгнать меня пинками или налить ритуального чаю?
Мне страшно и весело. Я вспоминаю, как однажды меня избили цыгане. Но вспоминаю и Аркашу, приятеля-котляра, истопника на Валааме. Он обожал Пугачеву и показывал руками, что с ней сделает, когда они встретятся наконец. Он был настоящий друг. Я вспоминаю его и беру чью-то разбитую гитару. И я играю цыганам – цыганочку. Пляшет цыган в голубом. Я играю им старые, красноармейские песни. Табор не знает слов, но подпевает мычанием. И на последнем общем «ля» мне ставят стакан. Дальше – как со своим.
– Мы уже неделю на полу у брата. Мужу с женой где спать, чтоб новые цыгане были?
– Живем как собаки. Без газа, без света. Хорошо, родник есть!
– Дети спят отдельно, женщины отдельно, мы отдельно! Ничего не получается!
– Они Бога не знают! Они этому, Франку своему со ста долларов поклоняются!
Приходит жених: испуганный и хорошо одетый мальчик.
– Дай пять тыщ жениху! Это закон такой цыганский.
– Выпей вина с женихом. Хорошее, молдавское, сам давил туфлями лаковыми!
И в тысячный раз – вопрос:
– А правда, у Путина дочь умерла?
Старуха приносит свадебный плов. У нее ледяные синие глаза. Из удочеренных, но настоящая котлярка: волосы узлом, косынка, фартук, юбка в пол.
– Я губернатора Дюмина, путинского дружка, портрет снесла на кладбище. Все, конец ему! А Путин пусть сам сгорит, дочь его сгорит, и дом его сгорит, и внуки его будут ходить голые под дождем.
Волнуется табор. Кричит. Спорит, виноват ли Путин, что они теперь бездомные. Я бью по струнам и повторяю песни. Табор танцует. Это веселый народ.
На прощание мальчик дергает за рукав.
– Дядя, ты когда обратно? Ты там только с Путиным поговори. И к нам возвращайся.
Те, кто грезил, как я, о семнадцатом годе, еще успеют на революцию: по Крещатику бегом наверх и налево. Там играют Бетховена. Небритый мужик подбирает «Оду к радости» на огромном белом рояле, сам себе диск-жокей. В колонном зале спят вповалку. В гардеробе тоже спят, а в другом – нарезают колбасу для бутербродов. В углу – люди с намалеванными на груди крестами, сами себе санитары. Здесь готовят. Кормят. Лечат. Собирают деньги. Раздают пуховики.
Три дня назад это была мэрия. Но Майдан захватил это здание, и теперь здесь как в Смольном накануне Октября. Штаб революции. Живописный казак, сам себе народная дружина, сует в объектив кулачище:
– Провокатор? Не треба.
Но давайте по порядку.
В Домодедово допрашивали. Хилый сержант таможенной службы позвал офицера, а тот – неизвестного без погон, но с розовым струпом в полщеки.
– Ты вообще знаешь, куда летишь?
Пробив по базе паспорт, нашли двойное «сопротивление сотрудникам» и стали тыкать.
– Ты врубаешься, какие там дела? По голове получить захотел? В беспорядках участвовать будешь?
Я напирал, что еду к друзьям (это правда) и что в революцию ни ногой (ложь). Неизвестный устал, перешел на «вы», вернул паспорт и вежливо предложил валить.
– А какие со мной проблемы-то?
– С вами (почесал щеку) никаких. Проблемы – с ней. С Украиной.
Белое такси – под Колесниковым, желтое – под каким-то Русланчиком Жуком, пестрые машины – «Ассоциация таксистов», которая пока никому не отстегивает.
– Это Украина: тут все под кем-то!..
Все таксисты философы, а в Киеве каждый – Сократ. Тут любят и умеют рассуждать о политике, и хитро спорить, и обобщать, и издеваться. Как в России в девяностые. Но только без иллюзий. Никто не считает Януковича светочем стабильности, а Порошенко – гарантом демократии.
– Вот они все говорят: мы за Украину. А шо такое Украина? Я не знаю, шо такое Украина. Кто знает, шо такое Украина?
Зато всякий киевлянин знает, кто и как борется за власть, прикрываясь красивой риторикой за и против Европы. Взгляд на вещи трезвый. Спокойный скепсис и площадное буйство – вот секрет Майдана и его очарование.
Пароль и отзыв. Слава Украине – героям слава. Слава нации – смерть врагам. Люди сидят у костра. Вертятся у полевой кухни. Собирают деньги на революцию. Просто шатаются. И везде гремит речовка. «Слава Украине!» – стайка модных студенток фотографируется у баррикад. «Героям слава!» – мямлит в ответ оборванец, дожевывая пирожок.
Вот слово: баррикады. Оно из учебников истории. А это просто мусор поперек дороги. Остатки новогодней елки, фанерные щиты, куски скамеек. А называется красиво: баррикада.
Шаг в сторону – ни баррикад, ни желто-синих флагов, ни угрюмых парней в спортивной одежде, ни вежливых зевак. Майдан – это четыре улицы и одна площадь. Но шума и жизни тут на сто столиц. Слава Украине – героям слава. Слава нации – смерть врагам.
