Вдруг вой: сирена! танки! артобстрел! Я метнулся на землю, точнее, хотел метнуться: присел враскоряку у фонтана. Но это свадьба гудела. На капоте – георгиевские ленточки. Пухлая невеста скорчила рожу: фонтан, привычное место гуляний, давно высох. Школьники превратили его в доску объявлений: «отсосу недорого» – и телефон любимой одноклассницы.
Мир и война смешались в Краматорске. Инстинкты дают сбой. Здравый смысл отказывает. Я испугался фальшивой сирены, но когда наконец услышал настоящие выстрелы, принял их за раскаты далекого грома.
Полки полупусты. Еще не голод, но уже дефицит: нет, например, кошачьего корма. И нет воды. Редких прохожих – с ведрами и канистрами – встречает перестроечный возглас:
– Где брали?!
Воду раздают в школах, точного графика никто не знает, занимают наугад, записывают номерки на руках. Тут, в очередях, процветает забытое искусство публичной издевки – похожее творилось на Майдане, когда Януковича позорили в стихах и прозе. Люди легко заводятся и эффектно бранятся.
– Ой, не снимай меня, обижусь!
– Да я тебя вырежу, дурака. Все равно в кадр не влезаешь.
– Ты побыковать хочешь, дяденька?
– Я быковать не буду, но я тебя спрошу: ты кто такой вообще?
– Я-то, может быть, даже и голодающий житель города!
– Репу вон отрастил, голодающий!
– На брюхо свое посмотри!
Очередь на стороне Репы:
– Стервятники! Все у нас хорошо! Не снимайте нас! Гадины!
Репа моложе и сильней, и Брюхо, бранясь уходит. Он журналист местного, 12-го канала. Телевидение под контролем ДНР. Город тоже. Ухожу и я. Ведь у людей все хорошо, и я не хочу быть стервятником.
В кафе «Как всегда и недорого», с дубовыми столами и средним счетом в 1 евро, гудели люди.
– Неплохо дела идут, как погляжу.
– Так у нас же поминалка.
– Что?
– Ну, поминальное кафе. Вам борщ или котлету?
Нормальные кафе закрыты. Закрыты почти все банки, ювелирные лавки, магазины техники. На разбитых витринах – «продаю», «продаю», «продаю». Закрыто все, откуда можно что-то вынести. Все, кому есть что терять, покинули город. Остались те, кому терять нечего: бюджетники.
– Я сама тамбовская. В поликлинике этой 20 лет работаю. Сын вырос, 11 классов закончил – а куда теперь?
– В Киев?
– Ой, да не смешите.
– В Россию?
– А деньги? Кому мы там нужны без денег?
– Вам ведь зарплату не платят с 20 мая?
– А что делать. Все равно работаю. А я такая. Я всегда была такая. Уперлась, как теля́.
Растерянность, апатия, покорность – вот на чем держится донецкая власть. Впрочем, только ли донецкая.
Любимое занятие местных мужчин – сидеть на скамейке и ждать, что же будет. Результаты блиц-опроса предсказуемы:
– Тимошенко?
– Косу заплести – ума не надо.
– Стрелков?
– Отпустил усишки и думает, что генерал.
– Порошенко?
– Вафли лепить – не страной управлять.
– Кернес?
– В жопу ранили – и уже герой.
– Добкин?
– Хороший человек. Только бандит.
Национальный характер – выдумка, но на Украине так много стихийных анархистов, что это, кажется, и правда в здешнем характере. Веселое недоверие к власти пленяло на Майдане – пленяет и здесь, на войне. ДНР не доверяют, но Киев вызывает эмоции посильней: страх или ненависть.
Киев проиграл информационную войну. Кто может, смотрит «Россию-24», предпочитая московскую полуправду киевскому молчанию. Пропаганда порождает фольклор: вон на той горе, слышь, снайперша из Латвии сидит. А олимпийская чемпионка Пидгрушная, тоже снайперша, чтоб ее черти взяли, прям по детям палит, невзирая на Пасху. А слышали, на подступах дивизия израильтян? Совсем как люди, только жиды. Слышали? Слышали?
У ДНР есть свое радио – крутят Вику Цыганову и прочий блатняк, что-то про казачество и славянское единство. Между песен – объявления: детские лагеря под Орлом, автобусы до Ростова, сбор крови раненым бойцам.
В Донецк я вернулся засветло. В гостиницу с чистыми простынями, где никто не кричит, никому не угрожают, где ленивый взгляд не блестит из-под балаклавы. На этаже – 20 номеров, но постоялец был один: я. И я планировал выпить. В меня весь день тыкали деревом и металлом – имею я право на несколько текил?
– А бар почти уже закрыт. И те, напротив, тоже закрылись. Время, сами понимаете, какое.
Тут не говорят «война». Любят эвфемизмы: «время», «дела», «ситуация».
– Мы в такой ситуации до десяти работаем.
– А завтра?
– А вы знаете, что будет завтра? Я вот не знаю.
Я взял вина. Нормального, крымского. Завтра было свежо: прошла гроза. В пяти километрах северней, под Авдеевкой, шли бои. Но я не услышал. Все и так грохотало.
– Я Ника. Целиком – Никанора. Вероникой не называйте – бесит.
Росту в ней полтора метра. У нее широкие пятнистые штаны и тапочки на босу ногу. За поясом пистолет. Бесить ее не хочется.
– Я военный человек. В милиции работала. Семья погибла в Карабахе, я еще была девчонка. Это моя вторая война.
