Остается лишь неясность в конце послания (14:34–35), когда апостол рекомендует женам молчать во время собрания и лишь дома спрашивать своих мужей. Как это совместить с тем, что женщины, по свидетельству самого ап.Павла, пророчествовали (т. е. проповедовали), и с тем, что у него были помощницы–миссионерки (напр., Еводия), а еще раньше дочери Филиппа получили дар пророчества? К тому же не все женщины имели мужей, к–рые могли бы просвещать их дома. Многие комментаторы на этом основании считают указанные строки вставкой, тем более, что в них есть ссылка на авторитет Закона. Если же текст принадлежит ап.Павлу, его надо понимать иначе. Быть может, апостол имел в виду не проповеди и молитву в собрании, а участие женщин в спорах и обсуждении дел общины. В таком случае перед нами боязнь соблазна, т. к. в ту эпоху подобная активность женщин считалась непристойной.
Следует помнить, что апостол не помышлял о перемене существующих в мире порядков. Дни «века сего» сочтены. Каждому лучше оставаться в том положении, в каком он был. Иудей ли он, иноплеменник, свободный или раб — все это уже не имеет значения. Важно только одно — жить во Христе и пребывать перед Богом.
Отвечая на вопрос о пище, «освященной» языческими жрецами, апостол дает понять, что Церковь не может иметь ничего общего с культом политеизма. Приобщение Чаше Христовой несовместимо с языческими трапезами в честь богов. При этом Павел не одобрял щепетильности тех, кто боялся покупать на базаре мясо, принесенное после совершения над ним языч. обрядов. Поскольку богов не существует, все принадлежит Богу. И если «апостольский собор» запретил употреблять идоложертвенное в пищу, запрет этот есть скорее уступка «немощным в вере», сделанная из опасения соблазнить их.
Особенно огорчали апостола слухи об ослабевшей братской любви во время евхаристических трапез. Святая Трапеза есть соучастие в смерти Христовой, а не простое принятие пищи. Между тем, иные превращают вечерю в светскую пирушку, а те, кто побогаче, торопятся съесть и выпить принесенное с собой в ущерб другим. Это — оскорбление Вечери Господней и духа Церкви.
Из споров коринфян, кто из их наставников лучше, видно, что они не обрели еще настоящей веры. Перед Богом все Его служители равны. Однако коринфяне не правы, забывая, что он, Павел, родил их во Христе Иисусе через Евангелие (4:15). Он трудился своими руками, чтобы не дать повод клеветникам и не обременять никого, хотя и имел право пользоваться материальной поддержкой общины. Он был слугой для всех, будучи свободным, считался с мнением и чувствами каждого. «Для Иудеев я был как Иудей, чтобы приобрести Иудеев… для чуждых закона — как чуждый закона — не будучи чужд закона пред Богом… для немощных был как немощный… Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере нек–рых» (9:20–22).
У каждого истинного апостола и служителя Христова есть в Церкви свое призвание, свой дар, свое место, подобно тому, как в теле каждая часть имеет свое предназначение. Из множества даров апостол останавливается на «даре языков». В Коринфе мн. молились «языками», и сам апостол подавал в этом пример (14:18).
Молитва «языками» выражалась в экстатическом славословии, к–рое не имело характера внятной речи. Слова в нем уступали таинственным ритмам, сотканным, точно музыка, из одних звуков. Это был спонтанный поток изливающегося чувства, подобный тому, что проявился в первую Пятидесятницу. Несмотря на то, что апостол принимал эту «музыкальную» форму молитвы, он советовал на общих собраниях отдавать предпочтение «пророчеству», т. е. осмысленным речам. Молиться, писал он, нужно «и умом», а не только непосредственным порывом чувства, тем более, что молитва «языками» способна оттолкнуть новичков: со стороны она может выглядеть как «беснование» (14:23).
Ап.Павел настаивал на том, что никакие «восхищения» и экстазы не могут заменить главного — христианской любви. Она есть путь и дар высочайший. Она выше сверхъестественных знамений, выше подвигов и созерцаний. «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая, или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, — нет мне в том никакой пользы» (13:1 сл.). Этот «гимн любви» — вершина Евангелия Павла. Он вылился из его уст на одном дыхании, точно у человека, пораженного ослепительным светом.
