– Папа хочет, чтобы у меня была профессия.
– И он не ошибается. Ты должна чувствовать себя живой, но должна понимать, что придется платить за все. Для женщины очень важно иметь собственные деньги. Я работала церковным секретарем и подсчитывала поступления. Тебе хочется иметь выбор.
– Мне просто хочется, чтобы он меня не поучал.
– Профессор Коэн всегда говорила: «Старайся принимать людей такими, какие они есть, а не такими, какими тебе хочется их видеть».
– И что это значит?
– Она говорила о моем отце. Она сказала, что для него на первом месте мои интересы, но я не могла ей поверить. Вы с твоим папой очень разные, но это не значит, что он тебя не любит и не беспокоится о тебе.
Перед зимним балом я твердила себе, что не важно, если никто не пригласит меня на танец. У парней во Фройде совершенно нет мозгов. Я найду свою половинку в Нью-Йорке, я уже отправила документы в университет. Там, где имеется пять миллионов мужчин, один уж точно мне понравится. Симона де Бовуар встретила Сартра, когда ей был уже двадцать один год.
В кафетерии Мэри Луиза бочком подошла ко мне и пригласила зайти к ней после обеда, чтобы посмотреть ее платье. Несколько месяцев она и не вспоминала о моем существовании. А теперь решила устроить спектакль.
– Не могу, – соврала я. – Много домашней работы.
– Пожалуйста!
Отчасти мне хотелось быть хорошей подругой. Но другая часть меня, намного бо́льшая, желала, чтобы Кит ее бросил и она стала такой же несчастной, как я.
После ужина я упала в кресло в гостиной Одиль:
– Мэри Луиза меня бросила. Снова.
– Разве она не пригласила тебя посмотреть ее новое платье?
Я уставилась на книги на нашей полке 1955.34: «Мост в Терабитию», «Корни», «Моя Антония».
– Я не хочу идти.
– А если я пойду с тобой? – спросила Одиль.
– Это другое дело, – встрепенулась я.
Всю дорогу до дома Мэри Луизы Одиль присматривалась ко мне. Мама сказала бы – «как ястреб». Как только мы перешагнули порог, Мэри Луиза закружилась перед нами. Платье было светлым, открывавшим шею и плечи, и подруга казалась еще более изящной, чем всегда.
И ее тело изменилось едва ли не за ночь. Грудь дерзко возвышалась, как холмы, в то время как моя оставалась плоской, как равнина. Бедра изгибались колоколами, а мое похожее на карандаш тело не хотело меняться.
– Что скажете? – Она поправила лиф.
– Ошеломительно! – признала Одиль.
Скрестив руки на собственной, остановившейся в росте груди, я с минуту подумала, пока не нашла комплимент, который должен был значить многое:
– Красивее Энджел.
– Нет! – Мэри Луиза посмотрела в зеркало рядом с вешалкой. – Что, правда?
Я кивнула, не в состоянии произнести что-нибудь еще. Зависть наполняла меня, как слезы, и в тот момент, когда Мэри Луиза была прекраснее прежнего, я с трудом могла смотреть на нее.
Пришел Кит. Он затоптался у двери, и Сью Боб подтолкнула его к Мэри Луизе. То, как он на нее смотрел, вызвало у меня чувство безнадежности. Горькая желчь поднялась к горлу, я снова и снова сглатывала. Не уверенная, что смогу выдержать это достаточно долго, я сделала маленький шаг к двери. Мэри Луиза подскочила ко мне, и Сью Боб сфотографировала нас вместе. «Почему ты должна быть несчастной и одинокой? – твердила мне желчь. – Настоящая подруга не стала бы вызывать у тебя горечь. Она же злорадствует, разве ты не видишь? Скажи этому прыщавому юнцу то, что она тебе говорила, – что тот сезонный рабочий целуется лучше, вообще все делает лучше».
Мэри Луиза обнимала меня за талию, а я начала:
– Кит…
Одиль нахмурилась.
– Тебе следует знать… – продолжила я.
– Не надо! – шепнула Одиль. – Не стоит. Я просто вижу, как в твоей голове кружат вороны.
Совсем недавно я бросала на читателей подозрительные взгляды и гадала, что за человек мог бы написать «воронье письмо». А теперь я знала: кто-то вроде меня.
