– В ее время люди говорили, что в Европе существуют три великие силы: Великобритания, Россия и мадам де Сталь. Она оскорбила Наполеона, заявив: «Даром речи он явно не обладает». Наполеон ответил тем, что запретил ее книги, а ее изгнал.
– Она никого не боялась.
– Можете вы поверить, что я прокралась в тот особняк, где она жила? Я намеревалась лишь зайти во двор, но потом какой-то слуга поздоровался со мной, как будто я была вправе здесь находиться. И я вошла, поднялась по ее лестнице, моя рука касалась ее перил, я во все глаза смотрела на стены, на которых некогда висели ее фамильные портреты… Наверное, это звучит довольно странно.
– Это звучит как любовь. Вы действительно перебрались сюда ради писательницы?
– Я тогда была в Испании, организовывала на книжной ярмарке выставку Библиотеки Конгресса. А здесь открылась вакансия, и я ухватилась за нее. А вы? Вам приходилось путешествовать? Вы всегда хотели стать библиотекарем?
– Я всегда хотела работать именно здесь. Я писала вам тогда, что хотела поступить в Американскую библиотеку из-за воспоминаний о том, как приходила сюда с моей тетушкой. Вы мне напоминаете ее, правда, – не только вашей прической, но и тем, как вы добры ко всем и как делитесь с людьми своей любовью к книгам.
Подошла графиня, держа под мышкой папки. Ее волосы напоминали мне о море в облачный день: белые барашки на волнах над серым могучим течением… Очки для чтения, сидевшие на ее носу, заставляли думать, что она намерена прочитать нам какую-то лекцию.
– Нам нужно поговорить, – заявила она мисс Ридер.
– Можем продолжить наш разговор позже, если захотите, – сказала мне мисс Ридер, прежде чем отправиться следом за членом правления в свой кабинет.
Пока я приводила в порядок газеты, Борис прочел мне кое-что из «Фигаро»:
– «Месье Невилл Чемберлен предложил сделать перерыв в работе парламента с четвертого августа до третьего октября, если его созыва не потребуют какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства».
– Я хочу взять отпуск, – сказала я.
Конечно, мне хотелось, чтобы у меня была возможность побыть с Полем.
– Для этого станьте членом парламента, – пошутил Борис.
Но на этот раз я хотя бы с нетерпением ждала воскресного обеда. Реми пригласил Битси, что было равносильно объявлению о помолвке. Я только беспокоилась, что папа́ может все испортить, постоянно унижая брата.
Я собрала газеты за последнюю неделю и понесла их наверх, в архив, мимо кабинета мисс Ридер. Дверь была приоткрыта, так что я заглянула внутрь.
Директриса выглядела мрачной.
– Я получила письмо от университетской библиотеки в Страсбурге. Месье Уикершем сообщает, что они с мадам Кахлманн упаковали и эвакуировали двести пятьдесят ящиков книг.
– Война на подходе. – В голосе графини слышалась уверенность.
Страсбург находился в опасной близости к Германии. Библиотекари отправляли книги в безопасное место, хотя политики ни слова не говорили об эвакуации людей.
– Книги отправили морем в департамент Пюи-де-Дом, – сказала мисс Ридер. – Нам тоже нужно подготовить план.
Неужели юго-запад безопаснее Страсбурга? Безопаснее Парижа?
– Самые хрупкие вещи я заберу в свой загородный дом. Ноты и тексты молодого Пита Сигера, первые издания. Там с ними ничего не случится. Мы подготовим запасы угля, воды в бутылках. Песок, чтобы гасить огонь.
– И противогазы, – вздохнула графиня, – если эта война будет похожа на предыдущую. Десять миллионов тогда были убиты, а сколько были ранены и искалечены? Я просто поверить не могу, что такое начинается снова.
Убитые… раненые… искалеченные… Я избегала разговоров о войне, всегда меняла тему, когда о ней заговаривал Реми, сбега́ла в детский зал, если такие речи заводил мистер Прайс-Джонс. Но теперь похоже было на то, что в опасности может оказаться библиотечное собрание. И мы сами можем оказаться в опасности?
Мне пришлось признать тот факт, что война действительно на пороге.
В одиннадцать пятьдесят пять в день обеда в честь помолвки Реми и Битси – le fiançailles – я и мои родители торжественно сели на диван. Я надела розовую шелковую блузку, которую Маргарет одолжила мне ради счастливого события. Нарумяненные щеки маман напоминали сочные сливы, к платью она приколола брошь-камею, которую надевала лишь в особенных случаях. Папин костюм был ему тесноват, и он то и дело дергал себя за галстук.
Звякнул дверной звонок, и Реми, на ходу натягивая блейзер, бросился открывать. Битси, как всегда, уложила волосы на голове короной, но вместо вечного коричневого платья на ней было сегодня желтовато-зеленое. Они с Реми пристально посмотрели друг на друга. У меня перехватило дыхание. Это было похоже на боль, мне так захотелось, чтобы Поль очутился рядом.
Когда Битси наконец заметила, что мы все встали ей навстречу, она не посмотрела мне в глаза. От смущения или она за что-то на меня сердилась? Я иногда оставляла в раковине чайную чашку, не помыв ее, и Битси не раз и не два напоминала мне, что никому не хочется прибирать за мной.
Маман просияла улыбкой:
– Одиль и Реми говорили о вас много хорошего.
Папа́ подошел немного ближе:
