Пока она наливала воды в стакан, я начала рыться в ее французско-английском словаре. Сделав глоток, я спросила:
– Какое самое крепкое французское слово, чтобы описать кого-то?
– Odieux, cruel. Гнусный, бессердечный.
Я хотела найти слова «шлюха» и «сука», но вряд ли мне это удалось бы.
– Зачем сосредоточиваться на дурном, ma grande?[14] Это имеет какое-то отношение к тому юноше, о котором ты думала после церкви?
Боже, да неужели все прихожане знают?
– Итак? – вопросительно произнесла Одиль.
Когда я рассказала ей обо всем, она сказала:
– Иногда мы неправильно истолковываем знаки. Я очень многое предполагала насчет Поля, моего первого… кавалера, но я ошибалась. Может быть, Робби так неловко выглядел, потому что это она вынудила его?
– Не важно! – Я скрестила руки на груди. – С ним покончено!
Я подумала о тех любимых, которых она потеряла, и почувствовала, что слишком глупо жаловаться.
– Вы прошли через войну, а я даже со школой пока не справилась…
– У нас с тобой куда больше общего, чем тебе кажется. Позволь сказать, какие слова описывают тебя лучше всего. Belle, intelligente, pétillante[15].
Мне стало немного лучше.
– А что значит последнее слово?
– Искристая.
– Вы думаете, я искристая?
Одиль сдержанно улыбнулась:
– Ты вошла в мою жизнь, как вечерняя звезда.
Если Робби хочет быть с Тиффани, прекрасно. В классе я не сводила глаз с учителя. Я не желала смотреть на Робби. Я просто не могла. Мэри Луиза передала мне записку, шепнув:
– Это от Робби.
Наверное, приглашение на его свадьбу. Я швырнула ее в la poubelle, в урну. Je déteste l’amour! Ненавижу любовь! Je déteste Тиффани Иверс! Je déteste все вообще!
Я боялась увидеть Робби и Тиффани на свидании – его рука на ее плече в церкви или после, когда они вместе едят пончики, – но такой день так и не наступил. Ближе к Хеллоуину я осознала наконец, что Одиль была права насчет неверного понимания знаков. Я пыталась поймать взгляд Робби, но он больше не смотрел в мою сторону.
Но зато кто-то другой назначал свидания. Дамы Фройда подсовывали на глаза папе всех до единой одиноких женщин в городе. В церкви они посадили рядом с ним веселую блондинку-кассира, которая недавно стала работать в банке.
– Он же просто кожа и кости, – говорила старая миссис Мердок.
– Ничего не ест, – согласилась с ней миссис Иверс. – Но зато и денег не тратит.
Во время осеннего концерта местных коллективов его устроили рядом с цветочницей с жирными волосами.
– Он надежный семьянин, – шептала миссис Иверс, когда исполняли «Пляску смерти».
На благотворительном обеде в пользу пожарных папу познакомили с моей учительницей английского. Слушая, как она болтает что-то о «Макбете», папа не выглядел счастливым, но кое-как обед выдержал. Мы с Мэри Луизой сбежали оттуда первыми.
– Тошниловка, – заявила я, пиная сухие листья на тротуаре.
– Точно, – согласилась она.
– Твой папочка ходит на свидания чаще, чем ты, – бросила Тиффани Иверс, обгоняя нас.
В комнате Мэри Луизы мы во все горло запели «You May Be Right», используя вместо микрофона дезодорант Энджел. Что-то в гневном звучании голоса Билли Джоэла соответствовало моему настроению. В полночь Сью Боб постучала в дверь и велела нам заткнуться.
Утром мы с Мэри Луизой побежали по переулку – это был ближайший путь к моему дому. Но, не дойдя до него, мы замерли, как антилопы, увидев у задней двери моего папу со светловолосой кассиршей из банка: она розовела, гладя рукав его рубашки. А он сплетал свои пальцы с ее пальцами.
– Обалдеть! – прошипела Мэри Луиза. – Ручной секс!
– Она провела с ним ночь…
– Думаешь, он на ней женится?
Прошло всего восемь месяцев после смерти мамы…
Горе – это некий океан, рождаемый вашими слезами. Соленые волны скрывают темные глубины, которые вы должны одолеть в одиночку. Нужно время, чтобы набраться жизненных сил. В некоторые дни мои руки скользили по воде, и я чувствовала, что все должно быть хорошо, берег не так уж далек. Потом какое-то воспоминание, одно мгновение могли почти утопить меня, и я возвращалась к началу, пытаясь удержаться на волнах, измученная, тонущая в собственной тоске.
Неделю спустя после церкви папа, Мэри Луиза и я жевали печенье в общественном зале, когда к нам подошла та блондинка и выжидающе посмотрела на папу. Он несколько раз перевел взгляд с меня на нее.
– Девочки, – наконец сказал он, – хочу познакомить вас с Элеонор. Она… А это Лили и Мэри Луиза, ее соучастница во всех преступлениях.
– Рада познакомиться. Много о вас слышала. – Блондинка пищала, как умалишенный попугайчик.
– Лили? – услышала я голос папы. – С тобой все в порядке?
