Гунны, с которыми я наконец познакомился, держались весьма заносчиво. Они ясно дали понять, что в их мире ценность любого человека определяется его умением воевать, а гунны владеют этим искусством в десять раз лучше римлян.
Эдеко был горд, неотёсан и задумчив. «За время, которое римляне тратят на то, чтобы навьючить на мула поклажу, кобыла и осёл могли бы произвести на свет нового мула», — пробурчал он в то утро, когда мы тронулись в путь.
Онегез показался мне более цивилизованным и не чуждым городских привычек, что было вполне естественно, учитывая его происхождение, но, несомненно, он выдвинулся лишь ценой предательства, когда предпочёл новый, варварский, мир прежнему, римскому. Захваченный в плен на поле боя, он сразу сдался гуннам. Меня поразил его выбор, но он сказал, что достиг у варваров высокого положения, разбогател и теперь ему нравится жить под открытым небом.
— В империи всё зависит от твоей семьи, её статуса и покровителей, не так ли? А в Хунугури — от способностей и преданности королю. Уж лучше быть свободным там, в долине, чем рабом во дворце.
— Но вы не были рабом.
— А на что я мог рассчитывать? В Риме и Константинополе мы все рабы. К тому же у меня не было богатой родни, а значит, я не дождался бы выкупа. Так что я полагался лишь на себя, на свой ум и способности. В римской армии никто не обращал на меня внимания, а в Хунугури ко мне прислушиваются.
Больше всех меня раздражал молодой гунн — воин, которого звали Скиллой. Он был чуть старше меня и, бесспорно, занимал низшую должность в сравнении с любым из нас, но при этом как будто олицетворял гуннскую гордость. Я заметил его, как только появился на их стоянке за городом. Он сидел у костра, затачивал стрелу и даже не взглянул на меня. Я постарался ограничиться формальным приветствием:
— Добрый день. Я Ионас, секретарь сенатора.
Скилла по-прежнему был занят своей стрелой.
— Мне известно, кто ты такой. Ты слишком молод, чтобы сопровождать седобородого.
— Ты тоже молод и всё же сопровождаешь своего дядю. А меня выбрали, потому что я хорошо пишу и знаю ваш язык.
— Как ты узнал гуннский?
— Мне очень нравятся чужие языки, поэтому Рустиций научил меня вашему.
— Скоро весь мир заговорит на языке людей утренней зари.
Его ответ показался мне дерзким.
— Или мы будем жить как добрые соседи и говорить по-латыни, по-гречески и по-гуннски. Разве не в этом цель нашего посольства?
Скилла посмотрел на древко стрелы.
— И наш язык — это всё, что ты знаешь?
Похоже, в его вопросе содержался некий непонятный мне тайный смысл.
— Я многому учился и, например, неплохо знаком с классической литературой и философией, — осторожно отозвался я.
Гунн на минуту задержал на мне взгляд, а потом вновь принялся затачивать и оперять стрелу, словно я открыл ему больше, чем собирался.
— Но ты не разбираешься в лошадях и оружии.
Его замечание задело меня.
— Я тренировался и владею приёмами рукопашной борьбы, умею обращаться с животными, но это далеко не всё, что я знаю. Я увлекаюсь музыкой и поэзией.
— Для войны всё это не годится.
— Но высоко ценится в любви.
Я мог поручиться, что он занимался любовью в характерном для гуннов стиле — быстро, жадно и с грубой небрежностью. Так они совокуплялись и так привыкли есть: набивая рот, а затем отрыгивая пищу.
— Наверное, гунны слышали о любви?
— Гунны слышали о женщинах, римлянин, и у меня есть женщина. Так что я как-нибудь обойдусь без музыки и поэзии.
— Ты женат?
— Пока нет, но Аттила обещал подыскать для меня жену.
Он наконец приладил к древку оперение и улыбнулся.
— Мне нужно лишь обучить её хорошим манерам, и она перестанет царапаться.
— Похоже, что тебе всё-таки нужны книги и лира, а не лук со стрелами.
— Гунны подтирают книгами задницы.
— Это оттого, что вы не умеете читать и у вас нет мыслей, достойных записи на бумаге. — Конечно, я ответил ему весьма недипломатично, но меня разозлило его упрямое невежество.
— Однако вы, римляне, платите нам дань. Вы, а не гунны.
Он сказал правду, и мне не было ясно, сумеет ли наше посольство изменить сложившееся положение. Я расстался с ним, размышляя о том, каков будет результат нашей миссии.
Мы ехали верхом, а рабы и навьюченные мулы тянулись вслед за нами караваном из пятнадцати человек и тридцати животных. Для императорского посольства их количество считалось весьма скромным, но, повторяю, мы отправились в Хунугури с тайной миссией, а этого было достаточно, чтобы в случае необходимости мы могли разбить лагерь. Римская система
