Давно уже палата лордов отскрипела пружинами коек и выдувала ноздревые мелодии, а великий учёный всё ломал голову и никак не мог её сломать. Он кидался из одной крайности в другую, отчего крайности обцарапались и в некоторых местах погнулись. А одна крайность даже треснула под натиском великих киданий великого учёного. Эти самые кидания и разбудили всех обитателей палаты лордов. Потому что кидаться из крайности в крайность процесс достаточно шумный, практически балаганный. Учёные спросонья даже немного матерились в адрес Ньютоновских киданий и желали ему привелигированных мест в очереди на смертное одро. Не забыли упомянуть и Ньютоновскую любимую матушку, а самому величайшему сэру пророчили долгий путь с эротическим подтекстом. Польщенный неожиданным вниманием к своей нескромной персоне, Ньютон всё больше кидался на крайности, и атмосфера в палате лордов приобретала оттенок красного раскаленного металла. Но тут встал кто-то, похожий на Кириллова-Мефодьева, младшего научного сотрудника. При ближайшем рассмотрении, впрочем, это оказался именно он. Младший научный сотрудник, в свою очередь, подозрительно напоминал Гоголя носом, усами и причёской. И если бы не увесиситые очки на носу, портившие фасад любого лица похуже усов, то его вполне можно было бы принять за Николая Васильевича. Да мало ли кто там на кого похож, это личное дело каждого. Кириллов-Мефодьев аккуратно обошёл балаганный шум и приоткрыл окно настежь.
– Закройте окно, дует! – автоматически бросил Ньютон свою коронную фразу. Фраза шлепнулась на пол и, покружившись затихающей монетой, твёрдо водрузилась под открытым окном, как памятник скульптуры. И в тот же миг все всё поняли, а в душу Ньютону снизошло умиротворение и опочивальня.
– Что ещё за опочивальня такая? – удивился Кириллов-Мефодьев, снимая очки, чтобы лучше разглядеть удивительное слово, – разве она может в душу снизойти? Ну ладно умиротворение, это я понимаю. Но при чём тут эта самая опочивальня?
– Главное – не само слово, – неожиданно сказал Ньютон, на которого и умиротворение, и опочивальня подействовали одинаково благотворно, – главное – это его послевкусие. Покатай слово по нёбу, пропусти меж зубов и станет понятен его истинный смысл, сокрытый за забором из словарей и условностей.
Тут все принялись катать опочивальню по нёбу и пропускать меж зубов и так это всем пришлось по вкусу, что до самого утра палата лордов не ложилась спать, а всё катала и пропускала, пропускала и катала. А великий учёный сэр Исаак Ньютон, обретший безмятежность, сладко спал и уста его замерли в счастливой улыбке.
Как известно, у сэра Исаака Ньютона была роскошная фазенда в Лондонской области, в деревеньке Ньютоновке. Триста душ крепостных трудились на полях и огородах, в садах и полисадниках, на клумбах и в прочих местах. Поговаривали, что выстроил он всё это великолепие для своей содержанки и душевной зазнобы, баронессы де'Люкк. Но сам Ньютон эти слухи полностью подтверждал. Баронесса жила там каждый год с апреля по март на такую широкую ногу, что не всякий сапожник взялся бы справить на эту ногу обувку. Благо, состояние великого сэра было целым, так как ни утки, ни куры и никакая другая пернатая живность его не клевала. Про Ньютона так и говорили крестьяне: "у барина целое состояние, денег – куры не клюют".
Сам же великий учёный сэр поговаривал так:
– Чтобы чего-то выдумать, нужно хорошенько подумать. А в городе что? Пароходы гудят, лошади ржут, трамваи туда-сюда. На улицу выйдешь – броуновское движение, дома сидишь – каждые пять минут гости, поклонники, почитатели. Поразмаслить не дадут.
А на фазенде давали. Баронесса де'Люкк об этом неустанно хлопотала. Но однажды она не дала Ньютону витать в эмпиреях. А случилось это так:
Величайший учёный лежал на диване, а на лице у него лежал, в свою очередь, отпечаток полёта мысли. Было видно, что великая фантазия великого сэра выполняет высший пилотаж, выделывая немыслимые виражи. Баронесса всё ходила вокруг и, наконец, не выдержала.
– У тебя что-то болит, Ися, любимый мой? – спросила она с тревогой глядя на виражные гримасы учёного.
– Нет, – бросил Ньютон короткий и острый ответ, вонзившийся японским сюрикеном прямо над головой баронессы. Спугнутая ненужным вопросом чёткая мысль умчалась ввысь, обдав великого учёного сэра лёгким ветерком несвершённого открытия. Мадам де'Люкк с удивлением глянула на блестящий металл ответа и примолкла. Но хватило её только на час. Просто она приняла виражи за витражи, а какая дама устоит перед великолепием элемента декора.
– Может быть, ты голоден? – вытолкнула баронесса изо рта осторожный вопрос, который подкрался к Ньютону и тихонько влез ему в ухо.
