Я теряюсь.
— Да не помню как-то. Может, и задумывался.
Отбросив половинку томата на полку, Стёпка достал из холодильника два яйца. Внимательно посмотрел на них и прищурился:
— Надеюсь, они не протухшие.
— Слушай, ты и правда мне яичницу делаешь?! — едва сдерживая смех, восклицаю я.
Стёпка смотрит на меня по-взрослому, до жути серьёзно.
— А что, не похоже? — хмурится он, а потом разбивает яйцо на сковородку. — Предпочитаешь глазунью или болтанку?
— Глазунью, — всё ещё усмехаюсь я, но шутки исчезли, и в сердце тлело лишь умиление. Не, ну правда, Стёпка поразил меня заботой и домовитостью.
— Ночью Андрюха сказал, что мы все проживаем двадцать третье июля уже в двадцать третий раз, но мы ничего не помним, просыпаясь каждое новое утро, а он помнит, так?
— Ну… вероятно. Я уже плохо помню.
Стёпка заводит глаза.
— Даже я помню почти наизусть каждое твоё слово.
— Да ну тебя. Я тогда думал, что мелкий просто стебётся.
— Кстати, зря, — опять хмурится Стёпка.
— Где он, тогда? — жму плечами я. — Инопланетяне? Правительственные организации выкрали?
В воздухе сверкает тарелка, Стёпка ловко швыряет её на стол передо мной и снимает сковороду с плиты. Яичница легко соскальзывает в тарелку с тефлоновой сковороды.
— Ешь, — кидает Стёпка и заливает сковороду водой.
— А ты?
— Я только что поел.
Я достаю из ящика стола нож и вилку, аромат жареных яиц переполняет возбуждённый мозг счастьем. А ещё, Стёпка теперь мой друг. Навеки!
— Спасибо тебе большое. Не ел яичницу как раз с двадцать третьего июля. Мать перестала готовить, а я боюсь теперь даже спускаться.
Я приступаю к еде, а Стёпка тем временем тщательно вытирает руки о полотенце.
— Что, так всё плохо? — хмурится он.
— Ещё как, — киваю. — Вчера из холодильника выкинул приличный кусок колбасы. Такой замшелый, что опарыши бы отравились. Лежит там, похоже, с двадцать третьего.
Стёпка вздыхает, достаёт из холодильника коробку грушевого сока и ставит передо мной, а потом добавляет пустой стакан.
— Ну ты прямо как моя мама, — усмехаюсь, а друг садится напротив и снова обнимает бокал чая. — Так что же с Андрюхой? Ты точно знаешь, где он? — спрашиваю я, наливая сок в стакан.
— Ага, — кивает Стёпка. — Он застрял в двадцать третьем июле.
Я замираю. В одной руке — сок, в другой — крышка от него.
— То есть, как застрял? — растерянно гляжу на друга.
— Ну как в тех самых фильмах, которые ты ему в пример приводил, — отвечает Стёпка. — Только… представь, что главный герой не застрявший, а те, кто ушёл по времени дальше.
Крышку я закручиваю словно во сне. Стёпка выглядит слишком серьёзным, чтобы шутить.
— Подожди, то есть как? Что он там сейчас делает?
— Не может вырваться, — пожимает плечами Стёпка и отхлёбывает чай. — Понимаешь, он дал сбой в системе. Мы проходили двадцать третьей по кругу и ничего не замечали, а он вот такой особенный. Думаю, на двадцать четвёртый раз мы вырвались из петли времени и начали жить дальше, а Андрюха остался. Может даже то, что он тебе признался, и стало толчком к нашему выходу.
Я продолжаю есть яичницу, но уже медленно. Взгляд Стёпки каменный и какой-то испытывающий. Будто он вот-вот сейчас рассмеётся и воскликнет: И ты в это веришь???
Но Стёпка молчал. Поэтому вопрос задал я:
— И ты в это веришь?
— Когда все теории отброшены и остаётся одна, она и будет верной. Шерлок Холмс, — ответил Стёпка.
— Не знаю, — говорю я с набитым ртом. — В то, что Андрюшка утонул в Заводи мне верится больше.
— Если бы, — кивает Стёпка. — Но как тогда объяснить его странное поведение двадцать третьего?
— Ну… блин…
— С ним раньше такое было?
— Вообще-то нет, — хмурюсь я. — В тот день он будто с цепи сорвался. Как будто сразу шизофренией заболел.
— Вот видишь, — пожимает плечами Стёпка. — Такое не бывает, чтобы нормальный пацан десяти лет просыпался утром ни с того ни с сего психом. Да, люди сходят с ума и в более раннем возрасте, но процесс-то это длительный. Нужны мотивы, внутренние конфликты, а насколько я помню, двадцать второго Андрюха был самым обычным мелким пацаном. Бесился, игрался, как и всегда.
Я поражаюсь, как невероятная теория может стать истиной, если её подкрепить логикой, но чёрт! Такого ж не бывает!
— И что Андрюшка сейчас делает в двадцать третьем? — спрашиваю. — Если мы все здесь!
— Я думаю, он там застрял как в кино, — отвечает Стёпка. — Существует много теорий времени. В частности, к нашей ситуации подходит теория гласящая, что мы прописываем будущее, а прошлое остаётся кинолентой. По сути, если бы мы с тобой сейчас изобрели очки путешественника во времени, мы могли бы пройти назад и снова промотать двадцать третье июля. Только там уже живём не мы, а как бы… наши персонажи просто. Ну понимаешь.
— Понимаю, но… как же бредово это звучит.
— Привыкай. В последние дни наши жизни рушатся со скоростью Чернобыльской АЭС.
— Хорошо, и откуда же эта аномалия? — пожимаю плечами я, добивая второе яйцо. Несмотря на тихий шок, творящийся в кухне, отмечаю про себя особый вкус яичницы при наличии томатов. — И можно ли как-то вытащить Андрюху оттуда?
