День провели потрясающе. Стёпка в плавках со штанинами смотрелся смешно: долговязая худая макаронина, ныряющая в воду. Кстати — самый высокий ученик в классе. На две трети головы выше меня. А вот Оля — его девчонка, больше напоминающая Рапунцель с рыжими густыми волосами, уступала мне в паре сантиметрах. Не знаю, целовались ли они со Стёпкой, но если да, то моему другу приходилось сильно нагибаться. Хихихи.
Моя девчонка — Вероника, с чёрными кудрявыми волосами, столь же объёмными, как и у Ольги, и с выразительными голубыми глазами. Кроткая, тихая и западающая на сильных парней, которые носят мотоциклетки.
Да, в тот день я тайком поцеловал её, пока мы отходили будто бы поискать ежевику. Ягод мы не нашли, но вернулись счастливые и раскрасневшиеся.
С наступлением сумерек, оставшись вдвоём со Стёпкой, мы брели по мрачной лесопосадочной тропке. Деревья обступили нас, прижимаясь к двойной колее. В принципе, тропу вполне можно было назвать дорогой, именно по ней нас привёз Серый, да и вообще, машины сновали по ней туда-сюда.
Я закинул куртку за спину, ветер неприятно лизал холодным языком влажные волосы. Шли босиком, закинув кроссовки, связанные шнурками, на шею.
— Мой опарыш сегодня с ума сошёл, — говорю я.
Стёпка завёл глаза. Пару жирных капель влаги застыли на линзах его очков.
— Что такое?
— Не слышит тебя Серый, — улыбается Стёпка.
— Да-да, — я улыбаюсь в ответ. Всякий раз, когда я при Серёге называл Андрюшку опарышем, Серый восклицал…
— Артём, это же твой брат, а опарыш — это личинка, пожирающая труп, — передразнивает Стёпка.
Я задумчиво улыбаюсь, пиная камушек. И вдруг проникаюсь моментом до самой последней клеточки сердца. Я люблю этот вечер, это лето, свою реку, Веронику и моего друга. Я хочу чтобы этот миг длился вечно!
— Тебе не надоел Серый?
— Чем?
— Мне кажется, он лезет в твою личную жизнь каждую секунду.
Стёпка задумывается, крутя пальцем шнурок, как моя Вероника кудряшку шикарного локона.
— Ну вообще, не знаю. Родители же мной почти не занимаются, они поручили меня Серому. А он такой, маменькин сынок. И папенькин. Он всё выполняет с усердием перфекциониста.
— Кто такие перфекционисты? — спрашиваю я, уже не в первый раз, ибо Стёпка вечно кидается какими-нибудь заумными терминами.
— Ну это… как раз такие педанты, которым надо, чтобы ни одной ошибочки не было в любой их работе. Вот Серый такой. Если я упаду и поцарапаю коленку, он поднимет на уши скорую помощь, перевернёт всю аптечку дома.
Я вздыхаю и с благоговением смотрю на тускнеющие в свете вечера листву деревьев.
— У меня такого никогда не было. Не знаю, может, это и прикольно.
— Прикольно, — соглашается Стёпка. — Но иногда хочется капельку свободы, понимаешь…
— Ещё бы не понять, — усмехаюсь. — Но лучше быть на твоём месте, чем на моём. Я ж говорю, опарыш с катушек сегодня слетел. Мало того, что голым на воротах вертел задом, так ещё отвёл меня в сарай, вручил молоток и велел ему голову размазать.
Глаза Стёпки под линзами очков увеличились вдвое.
— Правда что ль?
— Агааа. Не знаю, кто его укусил. Он с утра не в себе. Ходит по дому, говорит какие-то странности, впрочем… — я прищуриваюсь и вдруг вспоминаю. — Утром он сказал, что на меня набросится зубная паста, и она правда выплюнулась из тюбика прямо на палец. А вообще, он ходит, сумашедше улыбается и… просит убить его молотком, — последнюю фразу я произношу, пожав плечами.
— Может, его психиатру показать? — хмурится Стёпка.
— Если завтра не прекратит, то я серьёзно поговорю с мамой насчёт этого, — киваю. Мы уже выходим из лесопосадочной полосы. — Мне сейчас и так дома достанется, что не вернулся к ужину.
Мой папа ко всему относится с юмором. Если между нами и мамой проскакивала искорка раздора, он обычно отодвигал газету «Спорт-Экспресс», которую читал, и его лысеющая голова обязательно вставляла какую-либо шутку, которая разрядит обстановку. В последние годы отец пополнел на десять килограммов, свалив всё на нервную работу.
Когда мы попрощались со Стёпкой и я пересёк уже темнеющий двор, жареная баранина давно остыла. В светлой кухне меня встречает мама, руки уже упёрты в бока, на лице будто пространство искривили.
— И что, ужин в микроволновке греть?!
А мне на душе так хорошо, что вот совсем не хочется ссориться. Я же Веронику сегодня поцеловал.
— Он и после микроволновки будет прекрасным, поверь, — отвечаю я и бросаю куртку на вешалку. Отец развалился за столом, его лицо и грудь прячутся за газетой.
— Дорогая моя, ты так готовишь, что твоя баранина и холодная изумительна. Пальчики оближешь.
Я улыбаюсь, хоть папа и не видит. Хороший он всё-таки человек. В конце концов, где бы мы сейчас жили, полюби мама какого-нибудь кондуктора или офисного рабочего? Саратов не славится красивым городом нашей необъятной. Народ хорошо помнит те злосчастные два года с 2008 по 2010, когда Саратов признали самым замусоренным городом. Выживают тут только те, кто работает в промышленности, например, в транспортной, как мой папа, который к тому же занимает руководящую должность.
