— Вот! — восклицаю я. — Слушай папу. — А сам тем временем швыряю на пол кроссовки и отряхиваю ноги.
— Это что за проклятие! — мама вскидывает руки к потолку, но видно, что она уже сдалась. — Нет бы поддержать меня иной раз. — Теперь мама смотрит на заголовок Спорт-Экспресс.
— И что я должен сделать? — отвечает газета.
— Гавкни на него.
Краешек Спорт-Экспресса отодвигается в сторону, показывается глуповатое лицо папы с полянкой лысины на макушки, и потом он корчит гримасу и коротко гавкает.
Я покатываюсь со смеху, а папа уже вновь читает газету. Мама тоже смеётся.
Я проскальзываю в ванную, мою руки и разогреваю ужин. В желтеющем свете ночника гостиной мама переключает каналы, а на яркой кухне я поедаю картошку, горошек и баранину, и потом раскрытая газета Спорт-Экспресс заставляет меня насторожиться.
— Что-то сегодня Андрюшка такой тихий! — раздаётся голос папы. — Он вообще в доме?
— Ох, — долетает голос мамы из гостиной. — Сегодня Андрей встал не с той ноги. И, кажется, они конфликтовали с Артёмкой.
Газета шуршит и отодвигается. На сей раз из-за неё выглядывают хмурые глаза.
— Вы конфликтовали? — спрашивает отец.
Я растерянно жму плечами. Неприятный разговор угрожает состояться не завтра, а сегодня.
— Я не знаю, что он сказал маме, но он очень странно ведёт себя с утра.
— Как? — ещё больше хмурится папа.
Я поглядываю на мрачный проём гостиной, приближаю лицо к папе и в два раза снижаю громкость, почти шепчу:
— Он голый плясал на воротах.
Глаза отца округляются.
— Маме я этого не говорил, — продолжаю я. — Но когда я стянул его и одел, он увёл меня в сарай, дал молоток и просил разбить ему голову.
— Это… у вас игры что ли такие? — вновь хмурится папа.
— Если бы, — вздыхаю, и наблюдаю, как отец откладывает газету. Кажется, я его не на шутку взволновал. — Он сам меня пугает. Когда он просил ударить по нему молотком, взгляд у него был такой… серьёзный и сумасшедший. Даже я испугался. Мне кажется, он почти плакал. Андрюшка! Который никогда ни разу не плакал.
Отец теперь смотрит в никуда, хмурясь и перебирая в голове известные только ему мысли.
— А что мама? — спрашивает он.
— Я её позвал, а когда она вбежала в сарай, опарыш… Андрей, сказал ей, что я хочу его убить молотком. То есть, понимаешь, он на меня все стрелки перевёл.
Если мама могла растеряться, не понимая, кто из нас с Андрюшкой говорит правду, то отец, я точно знал, поверит мне. Не то чтобы он не любил мелкого, скорее причина крылась в самостоятельности. Папа считал меня уже почти взрослым человеком, и иногда поведывал истории, которые никому нельзя знать и которые он не рассказывал матери. Например, как несколько месяцев назад, когда он сообщил семье, будто премии не будет, хотя он снял деньги наличкой, а потом прохлопал глазами и на стоянке у него вытащили деньги прямо из кармана. О подобных мелких историях суждено знать только мне одному. Я думаю, отцу иногда хотелось кому-то выговориться, но если с мамой его связывала общая жизнь, некоторые обязанности и главное — любовь, то меня можно назвать чужим человеком. Нет, конечно, я сын, но по сути перед жёнами у мужей больше обязанностей, как и у жён перед мужьями. А дети, их скорее можно сравнить с близкими друзьями. На отце и матери лежат лишь ответственность за нас, помощь советами, но мы сами строим личную жизнь, и она меньше пересекается с личной жизнью любого из родителей, нежели их пути друг с другом. Поэтому мы с отцом в беседах открывали секреты, которыми не могли поделиться с мамой.
— Ладно, — отец вздыхает и встаёт. — Пойду-ка я с ним поговорю.
Я не сопротивляюсь, но почему-то становится страшно. Отец исчезает за холодильником, а я отламываю кусочек хлеба и отправляю в рот. Перед мысленным взором рисуются самые страшные картины самоубийства опарыша. Я жду, как сверху донесутся истошные крики папы, который открывает дверь в детскую, и видит Андрюшку висящего или порезанного в ванной, или разбившего себе голову, или… фу-фу-фу.
Сфокусировав взгляд на реальном мире, я откусываю кусок баранины. А крика сверху так и не доносится.
По вечерам вторников и четвергов мы с отцом смотрим сериал Блудливая Калифорния, и плевать, что на сериале стоит значок 18+. Когда мама однажды заметила сей рейтинг и даже указала на некоторое количество эротических сцен, отец лишь пожал плечами и ответил: А Артёмка у нас мужик растёт или не мужик???
Поэтому, когда мы уединялись перед телевизором, мама оставляла нас и скрывалась в комнате родителей, где с опарышем смотрела что-то семейное. Вечера вторников и четвергов оставляли в сердце тёплые воспоминания, когда столик перед диваном полон еды, в кружках дымится чай или шипит кола, мы с отцом сидим бок о бок и гадаем, чем же кончатся похождения красавчика Дэвида Духовны. А когда в фильме появлялись полуобнажённые девушки, да ещё мелькали сцены с поцелуйчиками, мы с папой поглядывали друг на друга, лукаво дёргали бровями и хором напевали: Ооооооо! Это как будто своеобразный обряд такой был. Отец иногда ещё присвистывал.
